– Да если б я знал! – сокрушался он, еще не понимая до конца, во что ему обойдется оплошка. – Знал бы о вашей тверже, не дал бы им утечь! Вечером были – а утром нет!
– Стало быть, придется головничество выплатить, – Эльга положила руки на стол, сцепив пальцы.
Перед глазами Благожита оказались ее тонкие кисти, эмалевые и самоцветные золотые перстни. Немного он видел таких гладких белых рук, не огрубевших от возни с горшками, печью, огородной землей, льном, шерстью, скотиной. Сами они казались почти такой же драгоценностью, как перстни и витые обручья. Одежды ее были иными – не то варяжские это, не то греческие, никакой поневы и навершника, а вместо них длинное платье, похожее на прямую сорочку, с синим узорным поясом, а поверх платья такой же длинный сукман из тонкой шерсти – все белое и отделанное тонкими полосками голубого шелка. И пахло от Эльги, будто от существа иной, неземной природы. Ничего похожего на ту крепкую смесь запахов печного дыма, щелока, стряпни, парного молока, куриного помета и скотины, каким несет от обычной бабы; сейчас, в пору жатвы, у всех к этому примешивался запах пота и пыльных колосьев. Даже не дух сухих трав, как от одежд Кариславы, – от белых одеяний Эльги исходил тонкий запах греческих благовоний, щекочущий, будоражащий и в то же время умиротворяющий, приносящий блаженное чувство, будто боги тебе улыбаются, отличая из всех. Никогда Благожит не видел таких жен и даже вообразить не мог. Но красота Эльги его скорее смущала, чем прельщала. Сядь здесь лебедь-птица, красная девица, одетая в белые перья и у него на глазах сошедшая прямо с неба, он удивился бы меньше, поскольку к мысли о девах-лебедях привык с детства. А вот таких, как княгиня киевская, он и вообразить не мог, и оттого разговор о суровых делах – смертях и выплатах – давался ему с трудом.
– А где их родичи-то? – хитрец Обаюн углядел, как ему казалось, лазейку в ее рассуждениях. – Тех, убитых? Кто за них головничество будет брать?
– Мы с сыном моим – их род, – с мягкой печалью Эльга кивнула на Святослава. – Когда отрок, откуда бы ни был, в дружину поступает, то вступает он и в род господина своего. И с того дня он – господину все равно что сын, а тот – ему отец. Отроки из Перезвана были людьми моего брата Хельги, потом – моего мужа Ингоря, а теперь они наши, мои и сына моего. Натвори они что недоброе – я за них в ответе, а нанеси им кто обиду – я им защита.
– И сколько же ты хочешь за них? – Благожит с тревогой подался к ней над столом.
– За боярина Перезвана – сорокут гривен.