В то, что трое молодых людей, опьяненных расправой над беззащитной жертвой, насмерть забили человека, грозившего их изобличить, верить не хотелось, но верилось без труда.
– Да, понимаю, – с внезапной тоской в голосе согласился Ивэн. Чудовищные преступления, мерзость которых вроде бы должна вызвать отвращение и безудержный гнев по отношению к совершившим их молодым людям. А перед глазами появился Рис – такой, каким сержант нашел его на булыжной мостовой, плавающим в крови, бесчувственным, но еще дышавшим, едва живым.
А потом в мозгу всплыла картина, как Дафф-младший лежал на больничной койке с распухшим и посиневшим от побоев лицом, как открыл глаза и отчаянно пытался заговорить, задыхаясь и давясь от ужаса, захлебываясь от боли…
Ивэн не ощущал радости победы и даже обычного спада внутреннего напряжения, которые приходят со знанием. Чувство покоя не наступило.
– Лучше бы ты взял меня на встречу с этими свидетелями, – уныло сказал он. – Полагаю, они сказали бы мне то же самое? Как думаешь, они поклянутся перед судом? – Сержант не знал, на что надеялся. Даже если не поклянутся, ничто уже не изменит правды.
– Вы можете их заставить, – ответил Монк с нетерпением в голосе. – Величие закона их убедит. В качестве свидетелей им нет смысла лгать. В любом случае это не твое решение.
Он говорил правду. Спорить было не о чем.
– Тогда я все сообщу Ранкорну, – сказал Ивэн и криво улыбнулся. – Он не обрадуется, что ты разобрался с этим случаем.
У Монка на лице появилось любопытное выражение – смесь иронии и чего-то похожего на жалость, даже какой-то оттенок вины. Джон уловил в нем неуверенность, колебания, словно Монк хотел еще о чем-то поговорить, но не знал, как начать. Ивэн решил не подниматься из своего удобного кресла. Он заговорил сам:
– Я знаю, он отказал в расследовании этих изнасилований. Но теперь дело другое. Никто не стал бы их расследовать, когда имелось убийство. Это мы им и предъявим. А изнасилования докажем лишь для установления мотива. Те, что совершили в Севен-Дайлзе, пойдут как косвенные доказательства.
– Понимаю.
Ивэн чувствовал, что озадачен. Почему Монк так сильно презирает Ранкорна? Тот временами напыщен, но это его манера защищаться от обыденной жизни и, возможно, одиночества. Он кажется человеком, мало заботящимся о чем-то, кроме работы, придающей ему значимость. Его даже отношения с окружающими не волнуют. Ивэн понимал, что ничего не знает о Ранкорне вне стен полицейского участка. Тот никогда не говорил о семье или друзьях, о своих занятиях или увлечениях. Приходило ли это Монку в голову?