– Ты все еще думаешь, что он должен продолжить расследование по изнасилованиям? – с сомнением спросил Ивэн.
Уильям пожал плечами.
– Нет. – Говорил он неохотно. – Ранкорн был прав. Жертвам это принесет больше страданий, чем преступникам… даже если допустить, что им позволят дать показания… чего может и не произойти. Я не пожелал бы ни одной из дорогих мне женщин пройти через это. Получилось бы, что мы ведем расследование из чувства мести, а не из соображений справедливости или благополучия этих женщин. Они будут страдать, а преступники – разгуливать на свободе. Даже если мы в конце концов найдем доказательства, то не сможем привлечь насильников к ответственности еще раз, потому что они уже будут осуждены по закону.
Он злился, но не из-за Ранкорна, а из-за нелепости ситуации.
– Изнасилование не из тех преступлений, на которые у нас имеется хоть сколько-нибудь справедливый и гуманный ответ, – продолжил Монк. – Оно бьет по чувствам, которые мы открыто не проявляем, которые не подвластны разуму. Оно даже бо`льшая дикость, чем убийство. Почему так, Ивэн? Мы его отрицаем, оправдываем, издеваемся над логикой, искажаем факты, делаем вид, что ничего не произошло, что жертва сама виновата, – и в конце концов доходим до того, что не считаем его преступлением.
– Не знаю, – задумчиво произнес Ивэн. – Это как-то связано с природой насилия…
– Ради бога! Насилуют-то конкретных женщин! – взорвался Монк; лицо его потемнело.
– Это верно, – нехотя согласился сержант. – Но самые сильные переживания у нас вызывает посягательство на нашу собственность. Нашу собственность испортили. Кто-то взял нечто, принадлежащее только мне. Надругательство над женщиной – напоминание о том, что наших собственных женщин тоже могут испортить таким способом. Это очень интимные вещи.
– Как и убийство, – возразил Монк.
– Убийство касается только твоей жизни. – Ивэн рассуждал вслух. – Изнасилование – это покушение на твое потомство, а оно служит основанием твоего бессмертия, если посмотреть на дело с данной точки зрения.
Монк поднял брови.
– Ты так на это смотришь?
– Нет. Но я верую в воскрешение из мертвых. – Ивэн думал, что ему будет неудобно перед Монком за свою веру, но тут он обнаружил, что говорит совершенно ровным и убежденным голосом, как его отец с каким-нибудь прихожанином. – Я верую в бессмертную душу индивида, странствующую в вечности. Эта жизнь – всего лишь жалкая ее частица, фактически минута, проведенная в прихожей, в том месте, где мы решаем, что выбрать, свет или тьму, и приходим к пониманию того, чего мы действительно стоим.