Прошедшим днем Коля Стафеев был доволен. А чего ж недовольным-то быть? Враг остановлен, потерь в личном составе вверенного отделения нет — даже не царапнуло никого. Основную огневую позицию, похоже, немцы не засекли: били-то сперва по ложным траншеям, где сидело слабенькое прикрытие, а после — по траншейкам на склоне, занятым ополченческим взводом. Вот этим ребятам действительно не повезло: после того как стихла стрельба, оттуда проволокли через палисадник шестерых раненых, оставив под стеной сарайчика рядок из трёх накрытых шинелями недвижных тел. После, уже в темноте, с той стороны слышны были скрежет лопат и чавканье отлипающей грязи. Оно и правильно: ополченцы, небось, все местные. Когда отгоним гансов от города, родичи придут, перезахоронят на кладбище, как полагается. А пока — хоть так.
Ночное спокойствие прерывалось резкими винтовочными хлопками да дежурным лаем немецких пулемётов. Напоминание: теперь здесь не просто окраина, теперь здесь — передний край.
Свободная от боевого дежурства смена, несмотря на отдалённые звуки пальбы, расположилась в горнице. Кому-то повезло занять койку и топчан, а кто-то спал, подстелив под себя одеяла из старого приданого покойной дочери хозяина и накрывшись шинелью. Сам Степан Ксаверьевич также почивал, беспокойно скрипя во сне панцирной сеткой железной кровати.
Раннее утро 8 октября в окраинном доме на Широко-Кузнечной началось с музыки. Не как в мирные времена, когда в жилищах горожан по всему Советскому Союзу звучали куранты и раздавались величественные звуки «Интернационала». Впрочем, репродуктора в этом доме сроду не водилось: новости узнавались из читаемых вслух домашними газет, а музыку хозяин предпочитал слушать под настроение и не ту, которую передавали по радио. Так и теперь: проснувшись и с привычной осторожностью пройдя давно исхоженный путь до умывальной комнаты, на обратном пути Степан Ксаверьевич расшуровал керогаз и, поставив полный чайник, уселся за кухонным столом, в углу, образованном стеной кухни и белёной печью. Ещё со вчерашнего дня на столе стоял граммофон. Из нескольких лежащих рядом пластинок в заковыристо изрезанных с краю конвертах старик аккуратно выбрал одну и, опустив её на кружащийся диск, легонько поставил на краешек иглу никелированного звукоснимателя.
В темной кухоньке запела печально скрипка, а вслед за ней зазвучали пронзительно-искренние слова песни о далекой-далекой земле и о прежней войне:
Трансвааль, Трансвааль, страна моя —
Ты вся горишь в огне!
Под деревом развесистым
Задумчив бур сидел: