Ильченко смирился. Он погребальным тоном изрек:
— Я бы не разрешил полет, но командир дивизии приказал допустить вас. Я вынужден подчиняться приказу. — Задумчиво глядел на затылок Соколова. — Нет, это правда, что вы никогда не летали на самолете?
— Летал один раз в двенадцатом году как пилот. А как пассажир последний раз поднимался в воздух полгода назад, моим авиатором был великий Сегю.
— Знаменитый француз Сегю? Рекордсмен? Да не может быть!
— Может, может!
Ильченко наполовину выполз с места пассажира, воззвал:
— Господин полковник, чтобы моя совесть была чиста перед Богом, послушайте о том, как устроен самолет. Будьте внимательны. От обоих рулей и от крылышек поперечной устойчивости — элеронов в гондолу идут вот эти стальные тросы. Летчик упирается ногами в стальную трубку (которую вы изволили назвать железякой!) и управляет рулем и элеронами…
Соколову надоело слушать, он оборвал лектора:
— Что будет непонятно, я вас, полковник Ильченко, в воздухе спрошу!
Ильченко возмутился:
— Там такой шум от мотора, что ничего не слышно! — И решил: «Граф этот какой-то шальной! Пусть летит один, а я жить еще хочу».
Соколов, словно проникнув в мысли собеседника, переспросил:
— Говорите, шум большой? А я, чтобы послушать мудрые советы, мотор выключу в полете! — И рассмеялся. — Ну, инструктор, вы готовы на подвиг? Или, как красочно выразился бы Горький: «О, если б в небо Ужу подняться, а не скользить прохладным телом по слизи камня, он с Соколом прекрасным тогда сравнялся и не смущал бы душу полетом в этой бездне без дна и края». Увы, Алексей Максимович правильно заметил: рожденный ползать немецкий склад бомбить не может.
Ильченко уже слезал с аэроплана, не желая без нужды рисковать жизнью, но слова Соколова задели за живое потомка Богдана Хмельницкого. Кровь великого предка заиграла в нем. Полковник был храбрым, за спины товарищей не прятался и теперь неожиданно для себя сердито крикнул:
— Обязательно лечу! — и снова забрался в кабину пассажира.
Мотор был сзади. Два солдата раскрутили пропеллер. Раздался адский шум — заработал мотор. Соколов, как заправский ас, крикнул:
— От винта! — и дал газу.
«Фарман» запрыгал по кочковатой земле, затрясся, как припадочный больной. Аппарат все быстрее несся по высохшей части болота. Он болтался и подпрыгивал, каждый миг рискуя развалиться, разлететься на болты, тросы и мелкие щепки.
Если говорить начистоту, то Соколов действительно не умел управлять «Фарманом». Он обладал лишь знаниями, почерпнутыми из популярных брошюрок типа «Что такое аэроплан?» да из трех-четырех полетов с Сережей Уточкиным, Эдуардом Чеховским и стариком Дженевецким. Граф легкомысленно полагал это дело настолько простым, что, ни минуты не колеблясь, решился взмыть в воздух, размышляя: «Другие летают, а я что, хуже?» То есть положился на русское авось.