И с Ленкой как-то само собой вышло. Мы учимся в одной группе, но раньше я на такую красотку даже глянуть боялся. А тут в центре города случайно встретил, кучу ярких пакетов еле тянет.
— Давай помогу, — говорю.
— Нет, спасибо, молодой человек… Масолов, ты, что ли?! Ничего себе. Да тебя не узнать. Нет, правда ты?!
— Да правда, правда, — говорю и пакеты тем временем отбираю. Вот не поверите: раньше в жизни бы не решился! Стоял бы за углом, бледнел, краснел и только представлял: хорошо бы к ней так круто подкатить…
А тут — без проблем. До дому довёл, элегантно в квартиру впёрся, с мамой познакомился и потом мы втроём пару часов чаи гоняли, а я своих дам смешил кучей историй из жизни зоопарка. Хохотали они безумно. С тех пор с Ленкой и встречаюсь. Что удивительно: держится она за меня обеими руками, мама её вообще во мне души не чает. А моя — в Ленке.
И понял я, что всё это — от общения с Юшей. Но почему же у него самого с Амалией не склеилось? Ленка говорит: гордость и предубеждение. Роман такой есть. Вроде Юша стесняется разницы в социальном происхождении. А очень даже может быть.
Но не в том суть. Я вдруг понял, что без Юши мне уже никуда. Если раньше только и мечтал, как отделаться от него и его приключений, то теперь без шкипера тоскливо и даже сиротливо. Тянет к нему — хоть убей. И жутко, и весело.
Я к чему это? Вот уже третий день шкипер держит дистанцию. Вечно у него масса всяких работ и заморочек. Отшивает культурно, ничего не скажу. Но явно что-то не то. И на "качалку" с собой не берёт. Я бы и сам пошёл, но это совсем ни в какие ворота: всё-таки занимаюсь на халяву. К тому же неясно: вдруг и у Алихана, и у других ко мне какие-то вопросы. Неужели я где-то серьёзно "косякнул"?
Короче, не выдержал я и решил разобраться со всем разом прямо в Юшиной берлоге — кабинете "хитрого домика" администрации, где шкипер оборудовал свою рубку.
Я вломился с уже заготовленной пламенной речью. Но всё вышло не совсем так, как планировалось. Когда дверь с грохотом распахнулась, дядя Толя примеривал к стене картину рядом с портретами Сервантеса и Чиполлино. От грозного стука двери шкипер вздрогнул и уронил портрет. А тот был застеклён. Сами понимаете: треск, звон и немного изящного мата…
— Ты охренел, хвосторылый?! — набросился на меня Анатолий Ефимович. — Тебя кто сюда звал? Стучать надо, чувырло клювоносое!
Весь поток повторить не возьмусь, помню только, из выпученных Юшиных глаз в меня летели молнии, отчего лицо моё наверняка обуглилось. Да, я попал в неудачный момент. Ефимыч как раз хотел добавить к героической галерее мучеников портрет погибшего якута Нануки. Я уже знал, что Сервантес украшает кабинет потому, что пытался сбежать с галер, Чиполлино сдёрнул из тюрьмы принца Лимона. Неужели и Нанука когда-то сделал лыжи из какого-то лагеря? Или он здесь чисто из братских чувств?