Она метнулась в кухню и вскоре появилась с полным подносом еды. И оказалось, что здоровый аппетит Жюльетт никуда не делся. Плотно позавтракав, девушка немного приободрилась. А служанка тем временем вводила ее в курс последних событий.
– Джеймс очень огорчен тем, что случилось, – повествовала она, – и считает, что вам нужно теперь проявлять исключительную осторожность, лавируя между принцем Эдуардом и принцессой Элеонорой.
– Ты рассказала ему? – ахнула Жюльетт и покраснела как маков цвет.
– У меня не было выбора, госпожа, – охладила ее возмущение Джил. – Здесь вы можете рассчитывать только на нас с Джеймсом, больше некому прийти вам на помощь. Значит, мы должны быть в курсе дел, иначе проку от нас не будет.
– Прости, Джил, я погорячилась. Я неправа. И… Джеймсу я всегда доверяла.
– И напрасно не доверяли мне, госпожа, – заметила служанка, но обиды в ее голосе не было. – Я никогда бы не предала вас. Но и о себе я должна была позаботиться сама, больше ведь некому. А мой Тэдриг оказался надежным, как скала. И я пойду за него замуж, так мы решили.
Жюльетт только улыбнулась в ответ, но на душе стало немного легче.
– И еще Джеймс сказал, госпожа, что ваша война только начинается. И воевать вы станете не только за себя, но и за свой замок и свою семью. Иначе королевский сын может со зла уничтожить их всех. Поэтому вам надо стать настоящим бойцом. Так он сказал.
Жюльетт кивнула и глубоко задумалась. А к вечеру того же дня была уже в полной боевой форме. Она не может подвести своих родных и поэтому будет бороться.
Последующие дни прошли относительно спокойно. Принцесса злилась и капризничала, но теперь уже доставалось всем, а Жюльетт снова заняла свое место в процедуре утреннего одевания Элеоноры.
Принц уже несколько раз посещал покои своей новой фаворитки, но все еще не мог насытиться ее нежным телом. Он сам удивлялся, чем она так приворожила его, но факт оставался фактом: Эдуард не спешил делиться этим лакомством с близкими друзьями, как у них было заведено.
Жюльетт же научилась не бояться его, во всяком случае, не показывала своего страха. И смело шла навстречу его страсти, временами доводя его почти до безумия тем, что делала сама. Ей уже нечего было терять, а в борьбе за своих родных она готова была, казалось, пустить в ход и зубы, и когти.
Так прошла осень, приближалось Рождество. И тут Жюльетт получила новый удар, очень сильный и неожиданный для нее. Она поняла, что в тягости. Это было ужасно, страшно, непереносимо. Она не хотела родить ребенка от этого жестокого чудовища, как она называла принца Эдуарда, постель с которым каждый раз была не радостью и блаженством, как рассказывала ей Джил, а жестоким полем битвы.