— Другими словами, — подытожила она, — он ожидал, что слух вернется ко мне. Зачем ему такое понадобилось? Поразительно. Коварный человек.
— Может, действительно просто оговорился?
— Мандор никогда не оговаривается. Никогда не будь ему врагом, сын.
— Неужели мы говорим об одном и том же человеке?
Мать щелкнула пальцами.
— Конечно, ты знал его лишь ребенком. Потом ты ушел и с тех пор видел его всего несколько раз. Да, он коварен, хитер, опасен.
— Мы всегда отлично ладили.
— Разумеется. Он никогда не враждует по пустякам.
Я пожал плечами и вернулся к еде.
Через какое-то время мать сказала:
— Осмелюсь предположить, что меня он охарактеризовал подобным же образом.
— Ничего подобного не припоминаю, — ответил я.
— Он дал тебе еще и уроки осмотрительности?
— Нет, хотя недавно я и почувствовал необходимость ей поучиться.
— Несомненно, в Амбере ты приобрел некую ее толику.
— Если так, то столь малую, что я и не заметил.
— Ну-ну. Может, я наконец перестану полагать, что ты безнадежен?
— Сомневаюсь.
— И все же что хотели от тебя Образ и Логрус?
— Я уже сказал: чтобы я принял чью-либо сторону.
— Так трудно решить, кого ты предпочитаешь?
— Так трудно решить, кого я меньше ненавижу.
— Потому что они, как ты выразился, манипулируют людьми в своей борьбе за власть?
— Именно.
Мать рассмеялась:
— Это выставляет богов не в лучшем свете, чем нас, прочих, но по крайней мере показывает, что они и не хуже нас. Зри здесь истоки человеческой морали. Что все же лучше, чем совсем ничего. Если этих причин недостаточно для выбора, руководствуйся иными соображениями. Ты, в конце концов, сын Хаоса.
— И Амбера, — добавил я.
— Ты вырос во Дворе.
— И жил в Амбере. Там у меня родичей не меньше, чем здесь.
— То есть обе эти связи равны для тебя?
— Если бы не это, было бы значительно проще.
— В таком случае разверни позицию.
— Что ты имеешь в виду?
— Спрашивай не кто тебе больше нравится, а кто может лучше тебе помочь.
Зеленый чай был прекрасен. Шторм подкатывал все ближе. Что-то плескалось в водах нашей бухты.
— Прекрасно, — кивнул я. — Спрашиваю.
Мать с улыбкой наклонилась вперед, и глаза ее потемнели. Она всегда превосходно контролировала свое лицо и всю внешность, меняя их по собственной прихоти. Она вроде оставалась той же, но временами казалась совсем девчонкой или вдруг превращалась в зрелую интересную женщину. Обычно же она останавливалась где-то между двумя этими ипостасями.
Но сейчас ее лицо приобрело какие-то вечные, вневременные черты — не столько возраста, сколько самой сущности Времени, — и я вдруг понял, что никогда не знал, сколько же ей лет. Лицо матери будто подернулось пеленой какого-то древнего могущества.