В лето 6746 года от сотворения мира (Нефёдов) - страница 367

Я знаю, что будет дальше. Проходили. Будет идти час за часом, волна нападающих за волной. Постепенно смертельная усталость начнет притуплять чувства, люди еще будут убивать на автомате, но все больше и больше их будет охватывать непонятная отрешенность и безразличие к происходящему и собственной судьбе. Они буду продолжать использовать свое оружие, и все вокруг будет продолжать происходить снова и снова, но оружие будет становиться все тяжелее и тяжелее, пот окончательно зальет глаза и наконец наступит покой. В это время монголы прорвутся и в ярости от понесенных потерь, начнут крушить все живое, убивая без разбора и жалости за тот страх и ужас, который им самим пришлось перенести. Никого не оставят в живых. Ну, где же ты, Архистратиг? День уже на исходе. Мои люди умирают один за другим, а ты…

И тут на меня накатило прозрение. Никакого явления Архангела без меня не будет. Весь промысел Божий как раз и заключается в том, что я (я, человек из другого мира) нахожусь именно здесь. И Господь возлагает на меня эту великую и ответственную миссию. На меня! Я сегодня и есть Михаил Архангел!

Догнавшая меня мысль потрясла меня. Я бы еще может быть долго стоял в таком состоянии, но здесь прямо перед моим лицом в бревенчатую стену вошла стрела и задрожала своим оперением, едва не царапая мою щеку и возвращая к реальности.

Больше не оглядываясь по сторонам, я двинулся к моей коморке. То ли от осознания ситуации, то ли от лязга железа и криков я ничего не слышал.

Монголы побеждают не за счет своих личных человеческих качеств или какой-то особой боевой подготовки, а за счет преимуществ, которые дают им новые средства ведения войны, (луки, равных которым у противников не было или стенобитные машины, с которыми покоряемые народы до этого не сталкивались) и отсутствие любых моральных ограничений в методах ее ведения и поддержания дисциплины. Бой идет заведомо не на равных. И это именно я (я, и никто другой!) должен, как в свое время Самуэль Кольт и его оружие, «уровнять шансы». Именно я должен все поменять местами и взять на себя грех (возможной) победы за то, что она будет одержана (впрочем, лучше сказать — может быть одержана) за счет иных средств ведения войны, еще не известных этому миру. Я не зря оговариваюсь. Один пулемет против этакой оравы гарантии победы дать не может. Вон, стрельцы мои тоже бьют стрелами не хуже пулемета.

Ладно, хватит сопли распускать. Мои новые окна в каморке снова оказались законопаченными. Ничего, я взял заранее приготовленный топор и выбил еще два куска не до конца прорубленного окна в западной стене моей каморки. В помещение ворвался шум боя, но я уже ни на что не обращал внимания и действовал на автомате. Заправил ленту, установил поудобнее сошки Печенега, скинул на полок под себя полушубок, поворочался на нем и, наконец, прижал приклад к своему плечу. Все куда-то отступило. Был я и был мой враг. Пришло, как всегда, в такие минуты какое-то необъяснимое спокойствие. Такое испытывал не я один и мне доводилось слышать, что именно в такие минуты и рождается офицер, а до этого он только «пацан в погонах».