Не желая мириться с неизвестностью, я принялся расспрашивать обеих моих теток, двоюродных братьев, бабушку и даже соседей.
Тетки и братья так ничего мне толком и не ответили, а бабушка и соседки, когда я приставал к ним с расспросами, отмалчивались или вдруг, ни с того ни с сего, начинали злиться. А ведь именно они посеяли в моей душе сомнение и тревогу. Помню, в первый раз бабушка, потрепав меня по плечу, крепко обняла, потом погладила по голове и спросила:
— Чей ты сын?
Увидав в руке у нее конфеты в блестящих красно-синих бумажках, я сказал:
— Твой.
Она выкатила глаза и слегка ударила меня по щеке:
— Неправда! Ты что это, негодник, вздумал со мною шутить?
— Ну, тогда — твоего сына.
Она долго глядела на меня, потом снова спросила:
— А кто твой отец?
— Он надзиратель в тюрьме.
— Скажи, а чья дочка Куэ? — Голос ее был по-прежнему ласков.
Я рассердился, оттого что все еще не получил угощения, и недовольно покачал головой:
— Не знаю!
Бабушка снова легонько ударила меня по щеке.
— Ах ты, поганец! Говори — получишь конфету…
Не в силах больше ждать, я потянул бабушку за руку, в которой она держала конфеты.
— Куэ — тоже папина дочка.
Я потерял всякую надежду. Бабушка ахнула и вдруг переменилась в лице:
— Да нет же, нет!
— А если не папина, тогда чья? — вспылил я. — Не хотите дать конфету, ну и не надо!
Отпустив ее руку, я хотел было удрать. Она сразу развернула конфету, отломила половину и протянула мне, стиснув меня между коленями.
— Раз уж бабушка говорит нет, значит, нет!
Я не стал даже грызть конфету и, нахмурившись, взглянул на бабушку.
— Не папина дочка, а почему ей тогда дают молоко и таскают ее на руках?
Коровье молоко — вкусное и ароматное — было для меня наилучшим доказательством любви и заботы. Да и мог ли я знать, что бабушка была против того, чтобы мама баловала сестренку; она хотела, чтобы все внимание и ласка доставались мне одному.
Бабушка снова погладила меня по голове. Отвисшие, растрескавшиеся губы ее дрогнули и искривились в усмешке. Я никак не мог понять, что здесь веселого. Но ухмылка быстро сошла с ее лица, и она сказала:
— Нет, говорят тебе! Куэ — дочка чужого дяди!..
Широко раскрыв глаза, я с силой дернул ее за руку.
— Неправда, вы просто не хотите дать мне конфету. Она тоже папина дочка.
Брови, низко нависшие над ее темными глазами, еще больше нахмурились, но голос зазвучал нежно и сладко:
— Нет, я сказала тебе правду: она вовсе не дочка твоему отцу, она дочка этого, — бабушка остановилась и взглянула мне прямо в лицо, — этого сержанта. Ты его знаешь?
Я покачал головой.