С утра обещали снег, но за ветровым стеклом по-прежнему висит густая мутная пелена, нехотя отступающая перед тусклым светом фар, чтобы обнажить бурую обледеневшую дорогу. На обочине чернеют корявые карагачи, пугают косматыми кронами. Тоня смотрит в унылое низкое небо и ловит себя на мысли, что последние лет пять просит на Новый год лишь снега, белого, хрустящего, и ничего больше. Она подъезжает к остановке и резко тормозит.
– Конечная! – объявляет Тоня для пассажира на заднем сиденье маршрутки. Из глубины салона доносится похрапывание. – Эй, слышь, выходи давай! – кричит она. – Это же надо так нажраться.
Пассажир просыпается, озирается по сторонам, продвигается к выходу. Его густые темные волосы, нещадно прореженные сединой, разлохмачены, очки в тонкой стальной оправе не скрывают опухших глаз. Мужчина вовсе не похож на алкаша, высокий, сухопарый, в строгом драповом пальто.
– Мне в город надо. Видимо, проехал свою остановку, – говорит он, придя в себя.
– Нечего спать в общественном транспорте. Идите домой и там спите на здоровье. А то развалятся и храпят еще, – бурчит Тоня, поглядывая на часы.
– Простите за беспокойство. Когда следующий, не подскажете?
– Навряд ли будет, через три часа Новый год как-никак. Лучше такси возьмите.
Мужчина выходит, лезет во внутренний карман пальто и в растерянности говорит:
– Портмоне пропало. И телефона нет.
– Конечно, пропадет, если спать всю дорогу. Украли небось, скажите спасибо, что не порезали, – в голосе Тони чувствуется равнодушие, и мужчина не решается просить помощи, дверь с жалобным щенячьим визгом захлопывается.
Тоня переключает передачу, выжимает до отказа газ, чтобы поскорее вернуться на базу. Раздается рев, колеса скользят по льду, маршрутка дергается, и повисает мертвая тишина. Тоня раз за разом проворачивает ключ в замке, с надеждой прислушиваясь к мотору, но всякий раз машина только зудит и глохнет.