— Поймали? — спросил с удивлением Кальман.
— Поймал, дорогой Шуба.
— Это действительно увлекательно, как в детективном романе, — улыбнулся Кальман. — И кто же убийца?
— Вы, Кальман Борши.
На мгновение наступила тишина. Затем Кальман начал громко смеяться.
— Простите, господин майор, — сказал он, все еще продолжая смеяться. — Вы обладаете поразительными способностями к юмору.
— Юмор — это соль жизни, дорогой мой. Я, конечно, знал, что вы не признаетесь в убийстве, — проговорил Шликкен. — К разоблачению серьезного противника, — продолжал майор, — я обычно готовлюсь очень тщательно.
— Но почему вы, господин майор, думаете, что я — это Кальман Борши и что именно я убил Хельмеци?
— Я не думаю, я знаю. Расследование, мой дорогой друг, почти искусство. Вы не заметили, что во время допросов я ни разу не спросил вас о лейтенанте и его жене?
— А я бы охотно ответил.
— Придет очередь и этому, — сказал Шликкен. — Вы помните, как вы, немного надломленный, явились ко мне, чтобы давать показания?
— Помню. Я даже вспоминаю, что в это время по радио передавали «Реквием» Моцарта.
— Это была радиола. Хотите послушать?
— С удовольствием. Я думаю, что после бомбежки это было бы весьма кстати.
Шликкен подошел к столику, включил радиолу. Зазвучала мрачная музыка Моцарта. Кальман взглянул на улыбающееся лицо майора. Вдруг музыка оборвалась, только слышался монотонный шум аппарата, и Кальман увидел, что это не радиола, а что-то иное, таких машин он никогда не видел. Неожиданно он услышал голос умирающей Марианны, ясно произносящей его имя: «Кальман…»
Он закрыл глаза, ухватился обеими руками за сиденье, с трудом сдержав себя, чтобы не закричать.
Шликкен смотрел в исказившееся лицо молодого человека и улыбался.
Они оба слушали шепот Марианны:
«Кальман… Я думала, когда кончится война, мы весь день от зари до зари станем бродить по городу».
Майор выключил аппарат.
— Пока и этого достаточно, — сказал он и подошел к Кальману.
Молодой человек открыл глаза. Отсутствующим взглядом посмотрел на Тодта, затем перевел глаза на Шликкена. Вот теперь он уже должен драться за свою жизнь.
— Бедная Марианна… — произнес он тихо. — Это была бесчеловечная, жестокая шутка, господин майор. Вы хотите, чтобы я работал у вас, и в то же время так шутите со мной. Вы знаете, как я любил свою невесту. Вы подозреваете меня, и этого вам недостаточно, вы еще воспроизводите голос несчастной.
Шликкен вытаращил на него глаза.
— Что?! Я шучу? Я подозреваю? — Он уже терял терпение. — Объясните мне, почему из Пала Шубы вы стали Кальманом? И зачем врали, изворачивались?