Но ничего не увидел и решил поторопиться. Идти ему нужно было полночи, не меньше, так что пошел он быстрым шагом. А солнце уже спряталось почти, но на краю неба, на востоке, засветилась луна.
Слава Богу, небо чистое, хоть что-то будет видно, иначе свалишься в чертополох в темноте-то. А еще и в овраг какой, их тут тьма тьмущая.
Максимилиан шел, думая, что придет в полночь в деревню и поест что-нибудь у солдат. Хорошо бы бобов с салом и чесноком.
Застрекотали сверчки. Ну, хоть какие-то звуки, а то только шаги его слышно было да комаров звон. И как сверчки застрекотали, так стало совсем по ночному темно. Лишь луна светила. Да толку от этого немного было, там, где свет ее падал на землю, еще что-то различить можно было, а где тень, да низины там темень, хоть глаз коли. Чернота.
И тут снова шелест. В тех кустах, что справа за спиной. Откуда? Ветра-то нет. Кусты неблизко те, но юношу страхом пронзило от пяток до макушки, как кипятком прошло, а на затылке волосы зашевелились, словно тронул кто. Словно ветер был. Он обернулся резко, руку снова на кинжал, рука вспотела сразу, но не дрожит. Сам он глядит в ту сторону, откуда звук был, а там ничего. Тишина и темнота. На всякий случай молодой человек стал читать «Патер ностер[1]». То, что на ум пришло, хотя знал он и другие молитвы. В том числе и солдатские, что просят дух укрепить. Прочитав ее быстро, сделал несколько шагов спиной назад, да разве так идти можно, повернулся и пошел быстро, благо луна разгорелась и кажется светлее стало.
Наверное, показалось ему, не было ничего, но рука вспотевшая рукоять кинжала сжимала крепко, так идти ему было спокойнее.
И он снова пошел, да так быстро, что только мог.
Но прошел юноша немного, сто шагов, не больше, и снова услыхал шелест и шум за спиной, снова прошиб его страх от пяток до макушки. Резко обернулся он и снова ничего. Только луна да сверчки заливаются. Снова он стоял, снова читал молитву, всю ту же «Патер ностер».
И на ветер бы ему подумать хотелось, да нет никакого ветра.
Стоял он в нерешительности, не знал, что ему и думать, понять не мог — играет ли кто с ним, крадется ли за ним или кажешься ему все это.
Максимилиан всю свою сознательную жизнь готовил себя к ратному ремеслу. А в нем не преуспеть труса празднуя. И собравшись с духом, он крикнул в темноту:
— Эй, не прячься, выходи, коли не трус!
А сам кинжал ухватил покрепче.
И еще страшнее ему стало, так одиноко и жалко звучал голос его в этой темной пустыне.
Никто не ответил ему. Ни звука в ответ не донеслось.
Сверчки замолкли на мгновенье, перепуганные его криком, и тут же опять зазвенели. И ничего больше.