— А вот это уже интересно, — сказал он. — Надеюсь, этот факт он узнал не от вас?
— Я похож на самоубийцу?
— Хорошо. Я обдумаю ваши слова. Невольно вспомнишь Шопенгауэра: «Не говори своему другу того, чего не должен знать твой враг».
— Есть и другое выражение: что знают двое, то знает свинья.
— Да, так вернее. Тем более что эти двое — мы с вами, а свинья… сами понимаете. Виклунд приезжает завтра?
— Сегодня. Поздно вечером.
— Ну, да: завтра — это я полагал с ним встретиться.
Во время встреч в комнате всегда было включено радио. Звонкий голос Геббельса с надрывом цитировал слова фюрера: «Нация должна воевать и побеждать! Без войны — это слабая нация, она обречена на уничтожение!» Шелленберг подошел к окну, отвел рукой гардину и уставился на противоположное здание, украшенное нацистским плакатом.
— Один народ, один рейх, один фюрер, — медленно прочитал он лозунг на плакате. — Хотите забавную шутку?
— Давайте.
— Услышал на аэродроме от летчиков: истинный ариец должен быть белокур и голубоглаз, как Гитлер, и строен, как Геринг.
Хартман не улыбнулся.
— Не смешно, — согласился Шелленберг. — А все потому, что волосы у Гитлера темные, а глаза — серые. Хотя Геббельс повсюду трубит, что голубые. Да и Геринг в последнее время заметно исхудал. Этим летом в СС приняли целую дивизию мусульман из Боснии и не поморщились, а все эти штангенциркули для измерения черепов, всю эту евгенику, «Лебенсборн» и прочую дребедень и вовсе списали в сарай за ненадобностью. Наша идеология трещит по швам. Такой вот анекдот.
— И что же делать? — вежливо поинтересовался Хартман.
— Нужно что-то свежее, что-то общее и беспощадное в объеме всего Запада. И не имеет значения, как это будет называться: нацизм, империализм, ведизм. Не имеет значения национальность или раса. Главное, чтобы каждый член западного общества с младых ногтей отчетливо понимал: гуманизм — это только для него. К членам иных сообществ это не относится. А болтать можно все, что душе угодно: Liberté, Égalité, Fraternité.[15] — Шелленберг опустошил бокал и поднял на Хартмана красные, воспаленные глаза. — Вот вам объединяющее начало для нового сверхчеловека. Получите и распишитесь.
— Осталось убедить в этом лучшую часть человечества, — заметил Хартман.
— Убедить? — грустно усмехнулся Шелленберг и покачал головой: — Не-ет. Лучшая часть человечества поражена либерализмом, она погружена в пучину сомнений, с ней теперь не договориться. И в этом повинны мы, немцы, с нашей непомерной тевтонской гордыней. Требуется страшное, чудовищное событие, чтобы мир пришел в себя.