— Время поможетъ, время покажетъ, — говорилъ ему въ утѣшеніе Степанъ Михайловичъ.
— Каково ждать! Каково переживать! Да и чтò покажетъ? Когда покажетъ? восклицалъ Сережа. — Мама, когда она поглядѣла съ одной стороны, другой знать не хочетъ. Она твердитъ одно: они еще больше разбогатѣли на нашъ счетъ. Чтò я могу сказать? Чѣмъ доказать?
— Конечно, ничѣмъ, молчать надо, — сказалъ Степанъ Михайловичъ, — не раздражать противорѣчіемъ.
— Нелегко это, — возопилъ Сережа.
— Знаю; чтò жъ дѣлать? Терпи, жди!
— Ждать! Чего? Душа моя изболѣла, измученъ я всѣмъ этимъ. И не съ кѣмъ слова сказать по душѣ: Глаша помогаетъ мнѣ, когда дѣло идетъ о практической сторонѣ домашней жизни, но она иная, чѣмъ я; и думаетъ и судитъ иначе.
— И это я знаю, она практична, конечно, не зла, даже добра, но въ ней недостатокъ чувствительности и еще больше деликатности. Женскаго мало!
— Ужъ не знаю, право, — сказалъ Сережа, — только очень мнѣ тяжело.
На него нашло уныніе и усталость, и послѣ ухода Казанскаго онъ сѣлъ въ большое кресло, принадлежавшее еще отцу его, и задумался. Онъ вспомнилъ слова отца, его приказанія, вспомнилъ брата, его просьбы, завѣтъ обоихъ, ему оставленный — любить, беречь, охранять мать, и сила духа для исполненія этой мудреной задачи возвратилась къ нему. Къ его великому успокоенію именно въ этотъ день пріѣхали къ нимъ изъ деревни отецъ Димитрій съ дочерью. Глаша возликовала, Серафима Павловна тоже была довольна — она жаждала, не отдавая себѣ въ томъ отчета, всякаго развлеченія и тоже любила кроткую и умную Таню, которая, не переча никому, умѣла какъ-то все сгладить и согласить. Серафима Павловна, какъ барка, руль которой унесло волнами, носилась туда и сюда по струящейся водѣ, носимая дуновеніемъ вѣтра, зыбь толкала ее и вкривь и вкось.
— Какъ поживаешь, Сережа? сказалъ отецъ Димитрій, входя въ его комнату. — Я привезъ и Таню и оставлю ее у васъ дня на три. Ну, чтò у васъ новаго?
— Ничего, все старое — тоска и горе! сказалъ Сережа.
— Какъ быть! сказалъ священникъ, — помни слово Спасителя: Да будетъ воля Твоя. Покорись! Молись!
— Я не ропщу, — сказалъ Сережа, — но я совсѣмъ не знаю, что дѣлать и какъ быть?
— Да съ чѣмъ? спросилъ отецъ Димитрій.
— Съ деньгами!
— Что ты говоришь? Какъ, съ тремя тысячами пенсіи и еще маленькой суммой съ небольшого капитала, въ этомъ домикѣ, безъ лошадей и съ маленькой прислугой, не прожить безъ всякихъ лишеній!..
— Очень трудно: maman не имѣетъ понятія о томъ, сколько мелочи пожираютъ денегъ. Она привыкла жить иначе. Ей необходимо то то, то другое, и чтò дорого, чтò дешево, она не знаетъ. Она и кушать просто не можетъ. Ей надо особыя блюда, тонкія; кухарка ей ихъ приготовить не умѣетъ. Я не знаю, чѣмъ ее кормить; она положительно бываетъ голодна и съѣстъ кусокъ хлѣба охотнѣе, чѣмъ стряпню кухарки. А ея чулки, башмаки, платья — это все дорогое и покупается въ лучшихъ магазинахъ.