Сережа молчалъ.
— Ты слышишь, или нѣтъ? Она посылаетъ покупать шляпку и платье, безъ денегъ, чтобы было — и все тутъ!
— Глаша, — сказалъ Сережа серіозно и печально, — какъ это ты, говоря о нашей жалкой, несчастной матери, говоришь: она, это такъ непочтительно; ты и тонъ себѣ позволяешь насмѣшливый, это такъ гадко!
— Ну, тонкости! я и не думала, такъ сказалось! Не могу же я, какъ греческій мудрецъ семь разъ повернуть языкомъ прежде, чѣмъ вымолвить слово. Ну, такъ какъ же? Денегъ дай, или иди самъ съ мамой объясняйся. Я не пойду. Она меня доведетъ до страшной досады. Она къ отказамъ не привыкла, жила въ свое удовольствіе, въ роскоши.
— Дай подумать, — сказалъ Сережа, сѣлъ и подперъ голову рукою.
— Денегъ нѣтъ? сказала Глаша.
— Конечно, почти нѣтъ, кромѣ тѣхъ ста рублей, которые я вчера предлагалъ maman для хозяйства.
— Такъ какъ же?
— Вотъ объ этомъ-то я и думаю. Поѣзжай, купи шляпу — вотъ мои послѣдніе двадцать пять рублей, а платье закажи, да пусть его дѣлаютъ подольше, пока я добуду денегъ.
— Найти немудрено, но вѣдь отдать надо, — сказала Глаша. — Ты не возьмешь у Ракитиныхъ, я бы не хотѣла.
— Ни за что я у нихъ не возьму; они для насъ и безъ этого слишкомъ много сдѣлали.
Сережа взялъ фуражку и вышелъ. Глаша отправилась съ няней въ лавки. Серафима Павловна, какъ дитя малое, ничего не подозрѣвала и благодушно вышивала шелкомъ по атласу дорогую занавѣску.
На другой день Сережа отдалъ Глашѣ для платья матери семьдесятъ пять рублей и не хотѣлъ сказать, откуда досталъ ихъ. Съ самой смерти отца отношенія Глаши къ брату сдѣлались лучше; она, конечно, не сочувствовала ему во многомъ, незаодно они мыслили, неодинаково чувствовали, но ближе стали другъ къ другу. Сережа понялъ, что сестра совсѣмъ не зла, а крайне ревнива и оттого бываетъ раздражительна, что она очень деспотична и нетерпима, но полна ума, энергіи и силы воли; Глаша оцѣнила доброту, чувствительность и желаніе Сережи угодить не только матери, но даже и ей. Она поняла, что должна охранять мать, помогать въ этомъ брату, и хотя отчасти сохранять миръ семейный, даже и для собственнаго спокойствія. Она нетерпѣливо видѣла слезы матери и выслушивала ея сожалѣнія. На Вѣру нельзя было разсчитывать: Вѣра стала особнякомъ. Она всегда была эгоисткой, а теперь являлась озлобленной эгоисткой, не могла или не хотѣла помириться съ тѣсною жизнью въ маленькихъ комнаткахъ, въ глухомъ переулкѣ Замоскворѣчья, мечтала о выѣздахъ въ свѣтъ, и искала случая пристроиться къ кому-нибудь изъ знатныхъ родныхъ, чтобы свѣтъ посмотрѣть, себя показать, и, быть можетъ, выйти замужъ, сдѣлать хорошую партію. Ракитины попрежнему часто посѣщали Боръ-Раменскихъ, но отношенія нѣсколько измѣнились. Умная Зинаида Львовна замѣтила, что Серафима Павловна и Вѣра относятся къ ея мужу иначе, чѣмъ бы слѣдовало, что, быть можетъ, онѣ осмѣлились подозрѣвать его въ корысти и вознегодовали. Она сдѣлалась сдержаннѣе и отчасти холоднѣе; Соня чрезмѣрно огорчалась этими новыми отношеніями, хотя сама была любима всѣми попрежнему. Ракитинъ, котораго Серафима Павловна принимала холодно и надменно, бывалъ очень рѣдко. Сережа, огорченный и обиженный такимъ поведеніемъ матери и сестры, сознавалъ, что помочь этому нечѣмъ, и молчалъ.