А потом сытные пироги навели на нее дремоту, так что очнулась она уже в сумерках и не по своей воле.
Кто-то безжалостно тряс ее за плечи. Аленка открыла глаза – и увидела бородатое лицо.
– Ты кто такая, блядина дочь? Ты чего тут разоспалась? Где Степан Петрович? Афонька где?…
– Господи Иисусе! – только и могла вымолвить Алена. – Ох, смертушка моя…
С перепугу ей стало плохо, она зажала рот непослушной после сна на морозе рукой и отпихнула мужика.
Пока она, свесившись из саней и едва ли не ткнувшись головой в сугроб, выкидывала всё, съеденное за этот день, двое мужиков, стоя над ней, хмуро смотрели друг на друга: на нее смотреть – так с души воротило…
– Погоди, сейчас оклемается, – сказал один. – Допытаемся…
– Черт знает что! – буркнул другой, тот, что тряс Алену. – Вместо хозяина с Афонькой – баба брюхатая! Афонька, что ли, успел?
К ним, придерживая на груди шубку внакидку, подбежала красивая девка в лихо надвинутом меховом треухе.
– Светики мои, что же Степушка в горницу нейдет?
– Молчи, не голоси, – одернул ее степенный мужик. – Кабы лиха не было… Помоги лучше бабе.
– А Степушка? Афимьюшка извелась, ожидаючи… – уже поняв, что стряслось неладное, но позабыв убрать улыбку с краснощекого лица, произнесла девка.
Алена тяжело дышала. Схватив в горсть чистого снега, она отерла рот. Схватила еще – прошлась по щекам и подбородку. В третий раз хватанула полон рот снега – и с того у нее если не во рту, так в голове несколько прояснело.
– Люди добрые, – с трудом вымолвила она, вылезая из саней. – Православные… Бог вам поможет… Отведите меня хоть в подклет… Не могу боле…
И сама осознала, насколько невнятно говорит. Язык ее от цинги сделался косен.
– Да где же Степан Петрович? – подхватывая ее, спросил степенный мужик. – Жив?
– Жив, жив… – Алена повисла на его плече, ноги не слушались. – И Афоня жив…
– Велик Господь! – сказал тот из мужиков, что пошустрее и помоложе. – А ты, Парашка, что глядишь? Помоги, как у вас у баб, ведется! Бери ее с другого боку!
Алену не столь взвели, сколь взнесли на крыльцо да в сенцы, оттуда – в горенку.
Из-за стола поднялся, закрыв толстенную книгу, крепкий мужик, годов пятидесяти, с сильной проседью в темных волосах и окладистой ухоженной бороде, с бровями удивительной лохматости, но со взглядом живым и умным.
Был он по-домашнему – в темно-зеленом зипуне, подпоясанном ниже заметного чрева, в простых портах, в сафьяновых невысоких сапожках удивительного бирюзового цвета. И выглядел почтенным посадским человеком, владельцем немногих, но процветающих лавок, не слишком обширных, но надежных промыслов.