Степан огляделся.
С большим недоверием посмотрел на Аленку…
Тут, как на грех, из ее приоткрытых губ поползла слюна. Аленка быстро вытерла рот голой рукой, уже не удивляясь розовому следу – десны как начали кровить после Рождества, так и не переставали.
Более никого поблизости не обнаружил – ни единой живой души.
– Шалят здесь, Афоня, давно ли Сеньку Баловня гоняли? Так что сунь пистоли за пояс да и пошли. – Очевидно, и Степан считал, что в церковь без кистеня ходить как-то непристойно.
– А слыхали, что свой дуван Баловень у какого-то попа прячет, – заметил Афоня, выполняя приказание. – Поглядывай, Степа…
– И мы слыхали, – согласился молодой купец. – Эх, никак мне с этой докукой не перекреститься…
– Я за тебя, – пообещал Афоня, и оба вошли в церковку.
Аленка стояла на крыльце, моля бога об одном – чтобы ей не сделалось дурно в храме. Ее таки мутило, отчего бабка Голотуриха с Баловнихой едва не вцепились друг другу в волосы – бабка утверждала, что тошнота в последние месяцы предвещает парнишку, а Баловниха, сама выносившая шестерых, клялась и божилась, что Аленка носит девчонку. Чрево у Аленки выдавалось не сильно – и это обещало парнишку. Но по лицу пошли пятна – как перед рождением девчонки. С пола она поднималась, опираясь левой рукой, а что это означало, одни говорили так, а другие – сяк. Основательно перессорила Аленка со своим чревом всё бабье население болотного острова.
Ей самой делалось страшно при одной мысли о родах. Будь это в Преображенском или в Коломенском! Даже для нее, безмужней, истопили бы мыльню, позвали умелую бабку, не жалели сытной еды. Когда в царицыных хоромах сотня здоровых девок, а вокруг хором – целое войско, никого безотцовщиной не удивишь.
Аленка не представляла, как будет жить на острове с грудным младенцем на руках. Может, Федька, увидев дитятко, поумнеет? Может, повенчается – поумнеет? Воспользуется последним санным путем – мучки привезет, круп, сала? Репы, огурчиков солененьких?… Холста – пеленать же во что-то надо? Хоть какую коровенку – бабы уж научат доить… Как же младенчика-то поднимать без коровьего молочка?
Подкатило к горлу. Аленка зажала рот, надеясь, что дурнота пройдет сама собой, и закатила глаза.
Смутно виделся ей образ над раскрытыми дверьми. Черные глаза смотрели строго и пронзительно, а лика было не разобрать, лишь слабенько светлеющий круг нимба.
И Аленка вспомнила Спаса Златые Власы.
Торжественная яркость светлого лица, и усыпанный звездами крест за ним, и взгляд не агнца – воина на путях Господних, словом, всё обаяние древнего лика озарило ее, как озаряло всякий раз в Успенском соборе.