– Поди, – согласилась Алена.
– А ты тут подожди, – велел он.
Она кивнула.
Федька стянул с головы шапку, постоял, зачарованно глядя на наддверный лик, перекрестился, поклонился в пояс, мазнув шапкой по серым половицам, и вошел.
Аленка стояла, словно окаменев. Руками сверху придерживала налившееся в последние недели чрево. При ее малом росте, щуплом сложении оно обозначилось ранее, чем у Дуни, и хлопот доставляло поболее. Аленке уже всё стало безразлично – лишь бы опростаться поскорее. Живучи на болоте, она потеряла счет дням и уже не понимала, когда всё это должно было случиться.
Плохая была зима, хуже некуда. Ульяна своего младенчика схоронила, Катерина – свою младшенькую… Лежали они неотпетые, так что Федьке нужно было еще сказать про то батьке Пахомию, чтобы отпел наконец безгрешных Яшутку да Марьюшку. Запечалилась Аленка – и так всё скверно, а тут еще венчанье напополам с отпеваньем.
Она потрогала языком опухшее нёбо и осторожно – зубы. Как-то странно сидели они теперь на своих местах. Аленке всё казалось, что они вот-вот возьмут да и вывалятся.
И больно было жевать, и есть хотелось постоянно. Оголодали бабы на острове. Баловниха – та не долго терпеть стала, однажды приперла дверь избы здоровенным дрыном, мужику не своротить, и ушла вместе с Баловнем. Хоть и опасно, да сытно, а с ее-то ручищами да плечищами она кистенем-навязнем не хуже мужика махать будет.
Тихо было возле церковки. В такой холод бабки богомольные по домам сидят. Если которая и выберется к заутрене, то не останется на паперти поболтать с ровесницами, живо домой уметется. В поповском дому избу топят – дым стелется, видать, снова снег падет…
Нежданно-негаданно к церковному крыльцу подъехали сани. Один мерин в упряжке, да сытый, бойкий.
Кучер, толстый румяный мужик, сошел на притоптанный снег и помог выбраться молодому статному купцу.
– Тут, что ли? – спросил купец, шаря обеими руками под мохнатой медвежьей полстью.
– Тут, Степа, – отвечал кучер, привязывая лошадь вместо коновязи к церковной ограде. – Слава те, господи, доехали. И засветло домой успеем.
– Эк далеко батя забрался…
– Всё окрест изъездил, – согласился кучер. – Все церкви. Ну, чего ты там?
– Держи, Афоня… Завалилось оно…
Стоя к церковному крыльцу задом и согнувшись в три погибели Степан протянул Афоне, не глядя, большую пистоль, а за ней – другую. Наконец он извлек замотанный в рогожу угловатый сверток, видимо, ларец.
– Ну, господи благослови обет исполнить, – выпрямившись, торжественно произнес он. – Ступай за мной, Афоня.
– Как же я в храм – вот так? – удивился кучер, предъявляя купцу в каждой руке – по пистоли. К тому же свисал едва ль не до колен кистень, ременная петля коего, казалось, приросла к широкому запястью Афони, так что на это оружие он уж и внимания, видимо, не обращал, и в церковь с ним входить не считал зазорным.