У неё был рот со строго накрашенными губами и красивыми ровными зубами; голос у неё был глубокий и женственный, а осанка — как будто некая ось пронизывала её спину и длинную шею… Когда Вася тайком проникал на ипподром и любовался издали прекрасною наездницей, которую то и дело трогает руками какой-то старый хрыч-тренер, он всегда восхищался её осанкой, но даже и теперь, когда она сидела не в седле а на стуле, даже и теперь её позвоночник был строго перпендикулярен земной поверхности, и голова поворачивалась влево-вправо на этой оси величественно, надменно и, пожалуй, царственно… Бедный студент чуть не рыдал, а Зина, не замечая этого, задумчиво продолжала:
— И потом — у нас ведь с Леонид-Антонычем наметилась ещё и какая-то духовная близость, а не только сексуальная… У нас ведь с ним не просто так: здравствуй и до свидания…
У Васи при этих словах что-то забулькало в горле.
— Ой, Вася, миленький, опять ты за старое! Ради всего святого — не хлюпай здесь носом! Не люблю я этого! Вечно ты всё усложняешь и делаешь трагедию из малейшего пустяка. Ну, если женщине НУЖНО? Нужно — это всё равно как покушать или как попить воды… Как сказал бы Владимир Набоков: для мужчины — пустяк, а для женщины — такое облегчение! Куда от этого денешься, миленький?
3
При подругах она совсем не выпячивала тот орден, который ей вручила судьба, и упоминала о своём суперсексуальном банкире лишь изредка, ненавязчиво, мимолётно, маленькими вкраплениями в общую беседу.
Но — настойчиво. Пусть все знают, что орден у неё есть! Упомянув в нужной пропорции о Лёнчике (когда совсем чуть-чуть, а когда и побольше), она тут же искусно переводила разговор на другие темы.
Своему Духовному Наставнику она рассказывала про своего милого уже всё без утайки: жмот, хитрец, всё время ко всему тщательно прислушивается и принюхивается, словно бы ищет во всём какой-то подвох, имеет личного шофёра, но свою машину так любит, что моет её только сам; беседовать с ним очень тяжело — говорит специально тихим голосом, чтобы заставить благоговейно прислушаться к себе; чувствуется, что он постоянно чего-то недоговаривает; вместо того чтобы повернуть лишний раз голову, предпочитает держать её неподвижно и лишь скосить глаза — влево или вправо; он постоянно себе на уме, а это очень сильно давит на сознание и вообще — гнетёт… А когда он хочет мне что-то внушить, то сажает меня перед собою на табуретку, а сам при этом сидит развалясь в кресле. А то и свет ещё наведёт мне в лицо! И что-то тихо доказывает мне при этом, глядя мне в глаза с каким-то особым выражением! Я сижу в неудобной позе и чувствую: ведь он же меня обрабатывает по какой-то методе!