Опять выручила Татьяна Михайловна. Протянув свой стакан, трепетно прикоснулась к ее стакану, произнесла душевно:
– Давай за тебя, что ли, Анн Иванна… Хорошая ты девка, душевная. Вон, и в выходной пришла, без внимания не оставила. Дай тебе бог счастья, и родителям твоим, Екатерине Тимофеевне да Ивану Иванычу…
Чуть пригубив, навострилась заплакать, задрожала рукой, успев заботливо прихватить стакан за донышко.
– Не надо, Татьяна Михайловна…
– Не буду, не буду, это я так, по привычке… Вроде все слезы уж выплакала, ан нет… Ладно, сидите, а я в дом пойду. Кушайте вот тут – пироги, холодец, огурчики соленые… Ухаживай, Саша, за Анн Ивановной-то! И сам тоже поешь. Бобылем теперь живешь, дома поди шаром покати, и не приготовит никто…
Вздохнув, она поднялась со скамьи, быстро скрылась за углом дома, унося с собою свои слезы.
А над ними повисло молчание – тяжелое, неловкое. Было заметно, что и Александру это молчание неприятно. Даже некоторое сожаление на лице написано – чего это я вдруг за этим «огородным» оказался, да еще и с бабой какой-то невразумительной… Достал сигареты, прикурил, пересел на самый конец длинной скамьи, чтоб не дымить ей в лицо. Уставился на куст смородины и сидит, курит. В глазах – убийственно холодная вежливость. Лучше бы уж в лицо курил…
В голове у нее зашумело – наливка не такой уж и безобидной оказалась. Вроде и сделала всего два глотка, а повело по-настоящему. Но зато и отпустило, совсем немного, но отпустило, будто сквозь тяжесть невыносимой паузы поток воздуха пробился. Даже сказать ему слух захотелось – так и не останавливал бы меня тогда, не брал коварно рукой за предплечье! И в тот день тоже… Занятной бы не называл… И вообще! Она здесь не просто баба невразумительная, она здесь врач, между прочим! Тем более, сам просил в субботу прийти!
Вскипевшее внутри возмущение требовало выхода, и не приведи господь, если оно слезами к глазам кинется. Еще чего не хватало, совсем уж ни к селу ни к городу будет. Надо как-то этот выход закрыть, и чем скорее, тем лучше… Воспарить как-то надо, расслабить готовое пролиться слезами разочарование. Ну совсем же, совсем невыносимо он курит, уставившись в куст смородины!
Рука сама потянулась к стакану с наливкой. Сжала его в ладони, хватанула несколько жадных глотков, перевела дух, выпила до самого донышка. Со звоном жахнула стаканом об стол, повернула к Александру Синельникову голову – смотрит! Да еще и с живым насмешливым удивлением! Нормальная человеческая эмоция пробилась, надо же!
– А ловко у вас получается, Анечка! – произнес весело, – очень даже залихватски приложились! Браво, браво.