(И Враг отступил! Его страшный соблазн — немножечко, из самых благих побуждений! — соврать своему духовнику, женщина всё-таки одолела.)
Отвечая, обрадованный и неожиданной помощью, и — главное! — честностью Марии Сергеевны (ведь не на исповеди! ведь житейски — по ситуации — ложь у женщины прямо-таки вертелась на языке!), отец Никодим в первую очередь её похвалил:
— Молодец, Мария! Что не оступилась, не соврала. А ведь хотела — чувствую. Ведь уверена, что муж возражать не будет. И, значит — почти не ложь. А-таки — нет! На такой вот, с виду невинной лжи нас особенно улавливает Лукавый! Ох, как улавливает, стервец! Поэтому — повторюсь — молодчина, Мария, умница. А насчёт гимназии — можешь не беспокоиться. Я теперь, если надо, расшибусь в лепёшку, чтобы тебе досталось это место. Хотя, думаю, расшибаться в лепёшку мне не потребуется. Гимназия — всё равно с сентября. Конечно, бухгалтер им нужен раньше. Однако неделю, а то и две… так, по-твоему, мать, Лев Иванович вернётся в понедельник, во вторник?
— Надеюсь, отец Никодим — не позже… ведь Лёвушка… он хоть и может напиться по-свински, однако же — не запойный. День-два, а больше, слава Богу — нет: организм не выдерживает. Даже в молодости — после двух дней ему обязательна была нужна передышка. Хотя бы — коротенькая. А уж сейчас-то… хотя… погиб всё-таки лучший друг…
— Ладно, Мария, не суетись. В понедельник, во вторник — подождут в епархии! А в Великореченск — не надо. Не звони, не мешай, не отвлекай от похорон. Друга-то как зовут?
— Алексей. Алексей Гневицкий. А по отчеству… по-моему — Петрович… да! Точно! Алексей Петрович Гневицкий.
— Алексей, стало быть… Что ж, Мария, за упокой души раба Божьего Алексея обязательно помолюсь сегодня… Сама-то — как? Помолилась?
— Да, отец Никодим, конечно. Как только прочла Лёвушкину записку — сразу.
Чрезвычайно довольная собой — мало того, что посрамлён Лукавый и она удостоилась столь редкой и столь желанной похвалы от священника! теперь ей наверняка достанется вожделенное место! — Мария Сергеевна собралась с духом и заговорила о непосильной для неё епитимьи. Очень смущаясь, попросила отца Никодима избавить её от непереносимого стыда — уподобясь последней потаскушке, соблазнять собственного мужа. И, не зная этого, наступила на больную мозоль священника, а вернее, разбередила свежую, коварным Врагом нанесённую утром рану — ох, как же не хотелось отцу Никодиму смотреть сейчас на сидящую в кресле женщину рентгеновским взглядом психиатра Извекова! Однако, заговорив о вчерашней епитимьи, Мария Сергеевна едва ли не вынудила священника обратиться к старой профессии: