— Реже, чем хотелось бы, — ответил Генрих, пряча ладони в карманы пиджака, и заметил: — Мне нравится, что вы обращаетесь ко мне, не спрашивая на то позволения. Обычно по этикету мне приходится первым начинать разговор.
— Простите, — смутилась баронесса, замедляя шаг. — Я так неловка… Не зря мой покойный муж пенял на то, что я никогда не стану ему достойной парой.
— Вы ведь иностранка, — беспечно отозвался Генрих. — Наверное, в Славии иные обычаи. Один мой друг, заядлый путешественник, рассказывал, что в некоторых северных странах здороваются носами, а в Бхарате запрещено заводить третью жену, и поэтому, если приходит такая нужда, мужчины берут в жены дерево.
Баронесса звонко и непринужденно рассмеялась, чем заслужила полный недовольства взгляд от старухи в траурном чепце.
— Не пытайтесь выглядеть кем-то другим, — продолжил Генрих, улыбаясь пожилой фрау обезоруживающе-ярко, отчего та приоткрыла ссохшийся рот и забормотала молитвы. — По крайней мере, не со мной. Я ценю в людях открытость и честность. А вы?
— Доброту, — не задумываясь, ответила баронесса. — И готовность всегда прийти на помощь.
Она вдруг обернулась через плечо и нахмурилась. Генрих проследил за ее взглядом и обнаружил скользнувшее за балаганчик из желтых, красных и белых лоскутков пятно.
— Вы тоже видите его? — тихо осведомился он.
— Да, — шепнула баронесса, ловя его под локоть и косясь за спину. — Этот человек идет за нами от самых ворот.
— Это один из моих соглядатаев. Они крайне назойливы, но пока безвредны. Делайте вид, что ничего не происходит.
Баронесса испуганно кивнула и заметила:
— Должно быть, неприятно постоянно находиться под наблюдением.
— Вы правы, — согласился Генрих и, уступив дорогу симпатичной фрау в огромной шляпе с пышными перьями, увлек баронессу в сторону. — Я знаю место, где можно поговорить без посторонних глаз и ушей. Смотрите!
Баронесса вскинула голову, щурясь на чисто-синее небо. В нем, расцветая алыми соцветиями, покачивались вагончики колеса обозрения.
Генрих ускорил шаг, аллея раскрылась и ввела к низкому заборчику, за которым медленно вращался гигантский обод.
— Один круг! — Генрих бросил карусельщику двадцать гульденов. — Остальное оставь себе! В честь его высочества и во славу его!
И, приоткрыв баронессе дверцу кабинки, осторожно подсадил ее и вспрыгнул следом.
Под ногами плавно качнулась опора, заскрипел обод, подбрасывая кабинку вверх. Генрих ухватился за витую спинку стула и подвинул его баронессе:
— Присядьте.
Она боком опустилась на самый краешек, придержав турнюр и поправив оборки. Генрих опустился напротив и с удовольствием отметил аккуратную сервировку, обложенный льдом графин с плещущейся рубиновой жидкостью на дне и полное отсутствие посетителей за двумя другими столиками.