Но при мысли о вероятном появлении там Дженсена, в то время как он сказал мне, что будет занят всю неделю, я почувствовала легкую тошноту.
К сожалению, потенциальную неловкость я предотвратить не могу, поинтересовавшись, будет ли на ужине Дженсен, поскольку последнее, чего я хотела, это откровенничать с Ханной о ее брате и о том, что он две недели занимался со мной сексом во всех возможных позах, а потом отшил по эсэмэс. Я не сомневалась, что Дженсен не стал бы обсуждать меня с Ханной, так что она думает, будто у нас все в порядке. Еще я была уверена, что несмотря на его эсэмэс-идиотизм, он, скорее всего, реально занят, хотя это не оправдание. После двух недель отсутствия на работе шансы на его появление у сестры были невелики. И это хорошо.
– В среду я свободна, – сказала я. – С удовольствием приеду.
Договорившись, что я могу прийти в любое время после половины восьмого в среду, мы закончили разговор, и я вернулась в свое деревянное кресло рядом с дедушкой.
– Как там Ханна? – мягко спросил он.
– Она пошутила, будто у всех сегодня отходняк.
Я почувствовала, как он повернулся и посмотрел на меня:
– А у тебя?
– Наверное, от всего выпитого вина, – хохотнула я, но мой ехидный смех замер, когда я уставилась на стакан с в иски.
Казалось, ирония до него не дошла.
– Тебе правда нравится тот парень, Дженсен?
Я не стала тут же отвечать, дав себе время подумать. Конечно же, он мне нравится. Я не стала бы заниматься с ним сексом, будь это не так. Мы были вместе. И это было весело.
Но черт, между нами было гораздо большее. Вдали от него я чувствовала какую-то пустоту, словно из меня вычерпали весь свет, и не только потому, что потрясающая поездка подошла к концу. Это была скорее мучительная пустота, которая имела отношение к его осторожной улыбке, его большим требовательным, что не особо сочеталось с его сдержанными манерами, ладоням. К изгибу его верхней губы и кокетливой кривой линии нижней… А-а-а, да черт всех дери!
– Да, правда нравится.
– Ты приехала сюда из-за того жалкого типа, своего бойфренда, и вот опять.
Всегда обожала, что дед так бескомпромиссно прямолинеен.
– Все верно, даже чересчур, – пробормотала я и поднесла стакан к губам. Чувствовала ли я себя хуже от этого? В отличие от истории с Марком, сейчас удар по самоуважению был слабее, но в большей степени задето сердце. Потеря самоуважения лечится злостью. А вот разбитое сердце… виски, разговорами с дедушкой и ждущими моего возвращения домой мамами.
Боже мой, как же мне их сейчас не хватало.
– Любить – это не преступление, знаешь ли, – сказал он.