— А сегодня?..
— Будто взяли Москву…
— Нет! — сдавленно вырвалось у штурмана. — Не может этого быть, не верю!
— Тихо! — Григорий Никанорович ткнул его кулаком в бок. — Не ори… Ты что же думаешь, я им поверил? Потому и держу Горелова в радиорубке у приемника. Только слышимость ни к черту, да и глушат они московские передачи. И немцы глушат, и эти, хозяева здешние.
— Неужели ты допускаешь мысль, что…
— Вздор!
— Что вздор?
Сломят фашистам шею…
Он у молк, прикурил новую папиросу от догорающей, жестко сказал, как бы подводя черту под их разговором:
— Утром партсобрание. Закрытое. На судне болтовня начинается, слушки ползут. Надо людям всю правду знать.
— Какую?
— Настоящую правду, нашу, — Симаков поднялся с дивана, одернул полы кителя. — А правда к нас одна: даже если удасться им на некоторое время занять Москву, это еще не конец. Конец будет в Берлине, Алексей. Мы в этой войне теряем многое, фашисты потеряют все.
Штурман не ответил, но успел подумать, что уже слышал от кого-то эту мысль. А может быть, он сам думал именно так? Пожалуй, да.
— Ты в консульство не обращался? — с надеждой спросил он. — неужели и там ничего определенного не знают?
Григорий Никанорович промолчал: в дальнем конце коридора послышались чьи-то шаги, чьи-то встревоженные голоса. Кто-то ввалился в кают-компанию, зашарил рукой по переборке.
— Куда к черту подевался ваш выключатель? — нетерпеливо заревел возбужденный голос Уиллера. — Алекс, вы здесь? Вахтенный сказал, что вы в кают-компании. Алекс!
Свет, наконец, вспыхнул, открыв перекошенное, бледное, донельзя возбужденное лицо американского инженера. Выпученные глаза его блестели, как у пьяного, губы дрожали так, что Дик с трудом произносил путанные, бессвязные слова. Он не удивился ни темноте в помещении, ни рому, что, кроме Маркевича, здесь находится и Симаков. Он бросился к ним, протягивая руки, как потрясенный несчастьем ребенок, и не сказал, а почти пролаял:
— Пирл-Харбор! Вы что — ничего не знаете? Час назад японцы разбомбили Пирл-Харбор, нашу морскую базу на Гавайских островах!
Штурман и механик переглянулись. У Алексея екнуло сердце: Япония тоже вступила в войну. Неужели и Владивосток?.. Григорий Никанорович почти грубо дернул Уиллера за рукав на диван.
— Подробности?
— Ужаснейшие! — вытирая рукавом пот со лба, трезвее ответил тот. — Катастрофа хуже землетрясения, страшнее тайфуна. Уничтожено полтораста наших самолетов, девятнадцать боевых кораблей вышли из строя, в том числе потоплены пять линкоров. А люди, люди! Тысячи убитых, раненых, пропавших без вести… Там служит мой брат… или служил там до этой проклятой ночи? О, годдэм, какие же сволочи эти японцы! Кто мог ожидать от них такого предательства?