– Давай спасем «битлов» от позора, увезем их оттуда. Ко мне, в Томск. На самолете. На маленьком, как ты любишь.
– Слишком далеко, – покачал головой Якубович. – И почему обязательно на маленьком, почему не посадить на нормальный, «аэрофлотовский»?
– Кто им, интересно, разрешит? И мне… Поездом тоже нельзя, заметят, проверят документы и вернут со скандалом обратно. Нет, Леня, это возможно сделать только тайком. Украсть! И доставить как можно быстрее. Значит – на самолетике.
– Вот что, Мося, – Леонид начал говорить с легким возмущением, – ты что-то… – Но вдруг замолчал. Теперь мини-торнадо начало бешено вращаться уже в его сознании: «Это будет приключение! Настоящее приключение! В духе Жюля Верна!… А потом я напишу про это книгу… Сценарий… По нему снимут фильм… Канны. Венеция. „Оскар"!…»
Моисей Миронович заметил, что в глазах Леонида зажегся авантюрный огонек. Так было всегда, когда тот готовился предпринять что-то рискованное – без билета провести друга в Большой театр или прямо в метро познакомиться с красивой девушкой… Теперь ничто не могло его поколебать. Мучник был в этом уверен, ведь он и сам был сделан из того же теста.
– Только одно мне объясни, Мося, чем твой Томск лучше той, как ты выразился, Тмутаракани, куда их уже отправили?
– Да тем, что у нас зал на три тысячи человек, и он будет битком. Что Москва далеко, не остановит, а журналисты непуганые напишут.
– Так, – быстро кивнул Якубович. – Самолет возьмем на «Большом Грызлове», у меня ключи есть. – Он уже генерировал конкретный план действий. – Ты в какой гостинице? – Мучник назвал. – Хорошо, жди меня в девять и оденься потеплее. У тебя есть деньги на случай несговорчивости сторожа?
– Есть водка и икра.
– Еще лучше. До встречи.
Якубович пожал Мучнику руку и торопливо ушел.
Несмотря на обещания, Йоко посадили в изолятор временного содержания недалеко от аэропорта, в городке Домодедово, поскольку в самом аэропорту ИВС был переполнен.
В камере с решеткой во всю стену было относительно чисто, в соседях у Йоко оказались две женщины азиатской внешности и, к ее удивлению, мужчина в помятой черной рясе.
Напротив решетки стоял стол, за которым сидел милиционер и без интереса смотрел телевизор без звука. На черно-белом экране показывали Брежнева за трибуной. Он смотрел в зал и экономно двигал челюстями.
Женщина-азиатка посмотрела на Йоко с подозрением, потом пригляделась, улыбнулась и спросила:
– Аньен, ирыми муосимника?* [* Привет, как тебя зовут? (нор.)]
Йоко прекрасно поняла корейскую фразу. Но воспитание и зов крови предков, веками презиравших корейцев и считавших их низшей расой, «бакачон», заставили ее высокомерно бросить по-японски: