«Ладно, — решил Мухинцев, — пусть Ремизов отоспится, а я уж после завтрака придавлю всерьез».
В пятом часу вышел наружу лейтенант Шахов.
— Тихо, Мухинцев? — спросил он и, отойдя на несколько шагов, повернулся спиной.
Мухинцев дождался, когда лейтенант опять стал к нему лицом, и доложил:
— Тихо.
Лейтенант зябко передернул плечами.
Тоже привычка! Как у Вовки. Бывало, перекупается, мальцом еще, а потом отряхивается, что утка на берегу…
Нюра писала — ни одной утки не осталось, и куры повывелись. Придет Мухинцев домой, непременно заведет. Что за дом без птицы и огородика в палисаднике! Из-за этого всего он и квартиру на жилмассиве не взял, остался в поселке. Хоть и порядком трамваем на завод добираться, зато вернешься домой как домой. И лучок свежий прямо с грядки, и яйца еще тепленькие.
— Который час? — спросил лейтенант, зевая.
Мухинцев посмотрел на «кировские», на «Зарю». Точно шли, стрелка в стрелку.
— Четверть пятого.
Лейтенант сонно поморгал, удивился:
— Почему не отдыхаете? Кто сменщик?
— Ремизов.
— Ах да, Ремизов. Почему не подняли?
Мухинцев подумал немного и виновато улыбнулся:
— Жалко.
Шахов поправил измятую фуражку и с любопытством заглянул солдату в лицо.
— Неужели спать не хочется?
Мухинцев вел разговор в таком замедленном темпе, что, казалось, успевал отсыпаться в эти минуты. Шахов, не дождавшись ответа, спросил с наивной откровенностью:
— Отчего вас тогда Мухой называют, если вы, наоборот, бессонницей страдаете?
«Одного ума с Вовкой, — подумал Мухинцев. — Мальчишки. Ни дать ни взять — мальчишки».
— Я не страдаю, — подал наконец голос Мухинцев. — Я подолгу не спать могу, — доверительно сообщил он. — А уж залягу, пушкой не поднять!
И чуть не добавил: «Понял, сынок?»
— Ясно, — сказал лейтенант с невольным уважением, опять зевнул, передернул плечами и сказал: — Сейчас Ремизова пришлю. Где он устроился?
— От двери третий, на втором этаже.
Когда лейтенант Шахов вторично проснулся, в темноте подвала кто-то храпел с такой силой, что, казалось, должно приподниматься железобетонное перекрытие. «Мухинцев», — определил Шахов и повернулся на другой бок сон досматривать.
Взбирается он по широкой лестнице на небо. Ни перил, ни стен, ни крыши. Лестница и площадка на самом верху. На площадке, на фоне облака — голая женщина с отставленными руками. Стоит, улыбается, молчит загадочно.
Шахову неловко, что он толкнул ее тогда у дверей штаба батальона. Его пронизывает стыд и еще какое-то неясное сладкое чувство. Чтобы не видеть загадочной улыбки и манящей наготы, Шахов опускает глаза, но звучит выстрел. Шахов вскидывает голову.