, теплые лиловые тапочки… Насчет Элеонор я по-прежнему не была уверена, но бабушка Перл мне нравилась.
– Что думаете? – спросила я Одиль, которая вышла, чтобы забрать почту.
– Нужно добавить немного красок.
Мэри Луиза сняла шарф цвета фуксии, который она позаимствовала у Энджел, и повязала на ледяную шею снежной бабы. К несчастью, Энджел проезжала мимо и заметила, что у нас оказалась одна из ее вещей. Она схватила лопату и превратила наше создание в груду снежных комьев. После этого мы даже мраморные шарики отыскать не сумели.
Когда приехали родители Элеонор, я обняла бабушку Перл, едва она успела выйти из машины. Внеся в дом багаж, папа и мистер Карлсон тут же исчезли в гостиной, а женщины принялись готовить имбирное печенье. Одиль у кухонной стойки напевала «Silent Night», раскатывая тесто скалкой, я формочкой вырезала из этой липкой массы фигурки Санты. Бабушка Перл помешивала горячий сидр. Элеонор дергалась, словно ей хотелось в уборную.
– Девочка, что с тобой? – спросила ее мать.
– Я не могу больше молчать! – взвизгнула Элеонор. – Я… в ожидании!
– У моей детки будет детка! – воскликнула бабушка Перл.
Что она сказала?
– И когда? – поинтересовалась бабушка Перл.
– В конце апреля!
А папа знал? Почему он не сказал мне?
– Дитя! – Одиль сложила вместе ладони. – Как это прекрасно!
– Твое крестильное платьице хранится у меня в сундуке с приданым, – сообщила бабушка Перл. – Я пришлю его тебе.
– У меня есть замечательная пряжа, отлично подойдет для одеяльца, – добавила Одиль.
В нашем доме не было лишней спальни. Куда они устроят ребенка? Воробьи отбирают гнезда у ласточек, выгоняя их птенцов. Скворцы отбирают гнезда у воробьев. Безобразие, но мама всегда говорила, что такова природа.
Выбросили прочь металлический стол и старый картотечный ящик. Выбросили старые банковские счета и счета за телефон. Выбросили программки разных концертов и фотографии птиц – все напоминания о жизни с мамой. Возможно, для Элеонор все это выглядело как ненужные старые бумаги, но для меня это были воспоминания. К счастью, я увидела их в мусоре и припрятала в своей комнате.
Папина берлога превратилась в детскую. Элеонор принесла образцы ярких красок, сходные с пасхальными яйцами, которые мы только что покрасили. В итоге комната стала солнечно-желтой. Мама сказала бы, что деревянная колыбель с верхом похожа на птичье гнездо, но я не стала говорить об этом Элеонор. Я давно уже не упоминала при ней о маме, потому что каждый раз, когда я это делала, нос Элеонор морщился, словно от моих слов воняло.
Первого мая Элеонор – такая огромная! – проводила меня в школу, прижимая ладонь к большому животу. В тот же вечер она уже лежала в больнице. Выглядела она усталой, но счастливой, как будто участвовала в соревнованиях по бегу и победила. Мужчины предлагали папе сигары и хлопали его по спине. Он усмехался, как диснеевский гном Простачок. Миссис Иверс принесла ребенку оберег. Миссис Мердок – вязаные пинетки. Весь город толпился у больницы в недолгие часы посещения. Мы с Мэри Луизой делали большие глаза и передразнивали болтунов.