…и, резко выдрав его из начавшей покрываться черной коркой раны, отбросил далеко в сторону.
На этом силы кончились. Лицом вперед рухнув в снег, Серебров попытался отжаться и не смог. Так и лежал неподвижно, краем глаза наблюдая, как мелкая мразь недоверчиво обнюхивает его лицо, а затем проворно ползет к мертвому Буяну и погружает свое безносое рыло в окровавленную дыру на песьем горле.
И только когда в уши Михаилу Степановичу с чмоканьем впились звуки поглощаемой упырем крови, он нашел в себе силы с ненавистью процедить сквозь стиснутые зубы:
– С-сучен-ныш…
* * *
Очнулся Серебров глубокой ночью. Вяло удивился тому, что все еще жив. Не помня себя, шел, по колено проваливаясь в снег, придерживаясь за широкие лапы елей. По пути дважды терял сознание и в бреду, не видимый и не слышимый ни одной человеческой душой, метался и кричал, зовя верного Буяна. Обмороженный, ослабленный кровопотерей, каким-то чудом к полудню добрался до дома. С трудом отворил тяжелые ворота. Еле-еле справился с огромным навесным замком на входной двери. Содрав с себя окровавленную, изорванную в клочья куртку, кое-как обработал раны, промыв их спиртом и перекисью водорода. После чего, не разуваясь и не снимая штанов, рухнул прямо на застеленный топчан и провалился в тревожный, обрывочный сон.
Он не знал, сколько времени провел в бессознательном состоянии, разметавшись по мокрым подушкам и простыням, швыряемый усиливающейся лихорадкой из жары в холод. Несколько раз Серебров вставал и добирался до раковины, где жадно пил теплую, отдающую хлоркой воду. Ему казалось, что за время горячки он разок менял себе повязки, а однажды даже попытался поесть; тушеная зайчатина с картошкой не удержалась в желудке и полупереваренными кусками изверглась из него прямо на круглый вязаный коврик подле топчана. Но Михаил Степанович не был во всем этом абсолютно уверен.
Потому что всякий раз, приходя в сознание, он видел тощий силуэт, сидящий возле трубы, на том самом месте, где обычно спал Буян. Лишенные зрачков глаза следовали за Серебровым по комнате неотрывно, куда бы тот ни пошел. Они сверлили его, когда он спал или проваливался в забытье, прожигали, буравили… изучали. Проходя по дому нетвердой походкой, Михаил Степанович грозил этим внимательным глазам кулачищем и бормотал со злостью:
– Уууу, сс-сученыш! Тварюка подколодная!
Сученыш отмалчивался.
В то утро, когда лихорадка, побежденная сильным, не испорченным вредными привычками телом, отступила и Серебров начал воспринимать реальность адекватно, он в первую очередь перетряс старый тулуп – Буянову лежку. Сам не зная, что хочет найти, Михаил Степанович тщательно исследовал каждый сантиметр вытертого меха и даже обнюхал подстилку. От тулупа остро несло псиной, и только. Ничего сверхъестественного.