Но при этом я не буду врать хотя бы сама себе. С самого начала Уоллис Симпсон симпатизировала именно национал-социалистической идее, которая должна была отдать мир под власть арийской расы, и считала Гитлера мессией, ведущим наши народы к счастливому будущему. Все прочие политики западного мира казались мне мелкими склочными особями, не вызывающими уважения. Особенно я недолюбливала нашего американского президента Френки Рузвельта, попавшего в плотное окружение своих еврейских приятелей. Но дело тут не в евреях: мой второй муж происходил из еврейской семьи, утратившей связь с иудаизмом, и мы с ним вполне ладили. Причиной всему была большевистская Россия, стремительно набиравшая силы. Эта страна избавлялась от разрухи и увеличивала свою промышленную мощь совершенно неприличными темпами, и перенести такое безболезненно не мог ни один настоящий капиталист. Это была экзистенциальная угроза всему нашему классу. Ну и была еще одна причина того, что я отдалась этому перевороту с такой страстью: братец моего мужа, став королем, отказался присваивать мне титул «королевского высочества». И тут во мне вскипело ретивое: подумаешь, какие мы гордые – не хотим признавать равной американскую банкиршу! Вот у меня и возникло желание смыть оскорбление кровью этого засранца.
Поэтому, когда мой муж снова стал британским королем, наслаждаться сполна мне мешала только невозможность родить от него ребенка, чтобы посадить его после себя на трон. Когда я была молода, я не хотела иметь детей, да и мои предыдущие мужья как-то не способствовали желанию обзавестись потомством. И вот, когда такое желание у меня возникло, неожиданно выяснилось, что мой поезд уже ушел. Впрочем, это быстро перестало играть хоть какую-то роль. С месяц мы с Эдди были уверены, что все у нас будет хорошо, но потом на Восточном Фронте произошла катастрофа. Большевики нашли в себе силы выиграть решающее летнее сражение и переломить ситуацию в свою пользу. Как сказали нам с Эдди очень умные люди, Германия могла выиграть ту войну, только идя от победы к победе без единого поражения. Одна неудача делала конечный успех проблематичным, а две – просто невозможным.
Тем более победа Рейха оказалась недостижимой после поражения, сожравшего почти миллион немецких солдат и офицеров при весьма скромных потерях большевиков. С тех пор у нас с Эдди не было ни одного спокойного дня… После этого разгрома Восточный фронт потребовал крови британских солдат. Полки уходили в это пекло один за другим, чтобы никогда уже не вернуться. Борьба с мировым большевизмом оказалась чрезвычайно накладным и кровавым делом, но все было не так уж и плохо ровно до тех пор, пока совершенно обезумевший Гитлер не обратился к сатанинским силам. Тем самым он сжег мосты отступления и для себя, и для тех, кто пошел его путем. Вот где был настоящий ужас, при полном осознании невозможности отменить хоть что-нибудь… И если немцы дружными рядами и колоннами дисциплинированно пошли в ад за своим полоумным ефрейтором, то от нас с Эдди в Британии отвернулись даже самые преданные сторонники. Никакого мятежа, конечно, случиться не могло, ибо все способные на это уже сгинули в круговерти Восточного Фронта, но все равно положение наше стало совершенно нетерпимым. Разве кто-нибудь еще совсем недавно мог себе представить, что практически в каждом британском доме русских большевиков будут ждать как освободителей и избавителей от страшной участи, грозящей всем без исключения англичанам и, самое главное, англичанкам. Мне уже намекали, что лучше бы мне закончить свою жизнь на алтаре, обещая, что это будет совсем не больно. Но я противлюсь этой перспективе изо всех своих сил… потому что бессмертная душа меня только одна, и другой мне никто не даст. Сколько нам с Эдди еще отведено времени – три дня, неделю, две недели или месяц – я еще не знаю, но ничуть не сомневаюсь, что у русских все готово к высадке десанта.