Третий рейх агонизировал. Последние записи Геббельса многословны, полны проклятий по адресу Геринга, генералов, всяческих изменников, игнорирующих волю фюрера. И все же чувствуется нечеловеческая воля главного пропагандиста нацистской партии, стремление сделать все от него зависящее, чтобы избежать скорой ответственности. А значит, продолжать сопротивление, изобретая новые способы поддержания боевого духа немцев.
«Чтобы пропаганда опять возымела действие, нам нужно внедрить новую систему ее ведения, при которой больше внимания обращалось бы на частности, на более подробное описание деталей и тем самым снова бы приковывалось внимание к врагу, – писал в эти отчаянные дни Геббельс. – Требуется огромное умение приспосабливаться, чтобы на нынешней стадии войны обращаться как к собственному народу, так и ко всему миру в такой форме, чтобы, с одной стороны, говорить правду, а с другой – не наносить ущерба вере немецкого народа в победу» (95).
По его приказу развалины Берлина изукрашивались яркими лозунгами – «паролями стойкости», как их называли нацисты: «Наши стены не выдержали, но наши сердца держатся», «Фронтовой город Берлин приветствует фюрера», «Требования момента – бороться и стоять насмерть», «Большевизм не устоит перед нашей твердостью». Надписи на стенах, т. н. «граффити», выгодны тем, что ощущаются людьми как выражение воли всего населения. Они могут поддержать неустойчивых духом, а потому обгоревшие стены покрывались все новыми надписями красной краской: «Фюрер, приказывай, мы последуем за тобой!», «Кто верит в Гитлера, верит в победу», «Теперь решается все, вопреки всему мы возьмем верх».
Но Геббельс уже выдавал желаемое за действительное. Перед миром, освобожденным от нацистской тирании, вставали новые, куда более занимательные задачи. В частности, анализ феномена нацистской пропаганды и попыток осознать, каким образом людоедский режим держался столь долгое время, пользуясь притом ошеломительной популярностью. Физически немощные тела Гитлера и Геббельса отправились в небытие, преподанные ими уроки остались.
32. Цензура и методы устрашения
В послевоенном мире много рассуждают о «харизме» Гитлера, об ораторском таланте Геббельса, о ловкости фашистской пропаганде. Собственно, и мы занимались тем же самым – может быть, более углубленно и принимая во внимание социальную политику режима. Но нельзя не вспомнить о страхе, в котором многие годы нацисты держали немцев и народы оккупированных стран. А без этого осознания невозможно понять, почему нацистский режим является преступным – в самом прямом, уголовном смысле данного слова. «За хваленой эффективностью диктаторских режимов, за всей лицемерной ложью относительно целей войны стоят концентрационные лагеря и закованные в цепи служители Бога», – как-то заметил президент Рузвельт (1). Ну, не всех служителей Бога нацисты заковали в цепи, кое-кто служил им верой и правдой. Возьмем, пожалуй, другую фразу, Уинстона Черчилля: «Страх перед критикой заключает в себе величайшую опасность для диктатур. Они глушат критику концентрационными лагерями, резиновыми дубинками или пулями» (2). Созданное гитлеровской системой равновесие союза пролетариата и буржуазии являлось хрупкой виртуальной конструкцией, что опиралась на сложнейшую систему манипуляции сознанием. Потому системе жизненно необходимо удалять из общества всех, кто может нарушить равновесие и развеять, таким образом, очарование национального согласия.