— Вы мне это обещаете?
— Обещаю.
Мьетта воротилась в свою комнату и затворила дверь. Тогда Каднэ сказал Машферу:
— Теперь ты должен узнать все. Мне известно, что вся шайка генерала здесь и эти люди, если мы не уничтожим их сейчас, расстроят все наши планы.
— Что же ты мне расскажешь? — спросил Машфер.
— Историю Элен де Верньер, Лукреции и бригадного начальника.
— Я слушаю.
Каднэ продолжал:
— Сержант Бернье был, по словам его соратников из 23-го полка, отличным солдатом, добрым товарищем, любимцем женщин, да и выпить не дурак. Он хорошо дрался под начальством генерала Дюмурье, а когда был отозван в Парижскую армию, то есть в один из пяти регулярных полков, которые едва терпел клуб якобинцев, то вовсеуслышание заявил, что если бы ему пришлось начальствовать над отрядом, окружающим гильотину, то он зарядил бы пулей свое ружье и убил палача. С такими мнениями сержант Бернье не мог нравиться тем из своих начальников, которые выказывали преувеличенный патриотизм, но так как он был отличным сержантом, на него не донесли, и он продолжал свою службу.
В один вечер, зимою 1794, почти через год после смерти короля, сержант Бернье засиделся в кабаке на улице Андрэ-дез-Ар. Посетителей было мало. Бернье сидел за полуопорожненной бутылкой. С тех пор как отменили колокольный звон при тушении пожара, никогда парижские улицы не бывали спокойнее. Париж просыпался утром и, как гигант с тысячью голов и двумя тысячами ушей, слушал, как падает нож гильотины. Ночью зловещий шум прекращался, и палачи шли спать. Тогда Париж гасил фонари, запирал двери и окна и засыпал лихорадочным сном, наполненным мрачным кошмаром. Пока Бернье пил, президент одного соседнего клуба храпел под столом, а человек восемь санкюлотов лениво распевали пьяными голосами; на улице было так тихо, что можно было слышать, как муха пролетит или крыса пробежит. Вдруг поблизости от кабака, дверь которого осталась полуоткрытою, послышались шаги, неровные, поспешные, неожиданно заглушенные тревожным криком. Сержант Бернье прислушался, и в ту минуту, как он подносил руку к эфесу своей шпаги, в кабак вбежала женщина, пролепетав замирающим голосом:
— Спасите меня!
— Эта женщина была молода, прекрасна, несмотря на то что ее лицо было тронуто страхом, а изорванная одежда показывала, что она выдержала борьбу и вырвалась из лап какого-нибудь негодяя. Она остановилась на пороге, обвела взором гнусные лица санкюлотов и воинственную физиономию сержанта Бернье… Она побежала к нему, повторяя:
— Спасите меня! Спасите меня!
Бернье обнажил саблю и обнял эту женщину рукою. Другие шаги раздались на улице и остановились у дверей кабака. Сержант увидел человека с красным лицом, с окровавленными глазами, с пеной у рта; этот человек был в мундире и в эполетах.