В следующую секунду Илья рывком упал наземь и взвел автомат на боевой взвод.
— Стой! Хальт! — юношески неустоявшийся голос солдата прозвучал неубедительно.
«Фрицы даже не оглянулись», — сокрушенно отметил про себя Яворина и осмотрелся. «Что делать? Я ведь один-одинешенек», — лихорадочно думал юноша. Наконец, он решительно вскинул автомат, длинная очередь вспорола предутреннюю тишину. Темно-зеленые шинели, не прекращая бега, дали по винтовочному выстрелу в ответ. Илья, постреливая короткими очередями, бросился в погоню за убегающими оккупантами.
К радости младшего сержанта, от околицы села, в которое он добирался, полоснула трассирующая очередь «максима». Но пули-светлячки просвистели над самой головой Ильи. Пришлось залечь. Как только пулемет умолк, гвардеец снова ринулся за гитлеровцами. Их было четверо. Они бежали локоть о локоть, держа винтовки в руках, не оборачивались, не делали лишних движений. Все их внимание было приковано к впереди лежащему селу, где проходил передний край вражеской обороны.
Яворина, не останавливаясь, сменил опустевший диск автомата на запасной. Сердце гвардейца колотилось так, что, казалось, оно вот-вот выскочит из груди. Еще до этого он с трудом вытягивал ноги из грязи, а теперь довелось бежать по раскисшей пахоте.
С горечью Илья отметил, что расстояние между ним и гитлеровцами сокращается очень медленно. Стрельба очередями нужного эффекта не давала: видимо, сказывались высочайшее напряжение нервов и тяжелое дыхание бойца. Тогда он перевел автомат на одиночную стрельбу. От первого же его выстрела с колена рослый гитлеровец, бежавший крайним справа, выронив винтовку, упал навзничь.
Яворина снова пустился в погоню и вскоре уложил второго оккупанта.
Предвидя неминуемую гибель, два оставшихся фашиста побежали врозь. Случись это раньше преследование оказалось бы бессмысленным. А теперь Яворине оставалось уничтожить лишь того оккупанта, который был поближе и от изнеможения замедлял бег. Вот темно-зеленая шинель на мгновение застыла на месте, и ее владелец поочередно, высоко взмахнув одной, а затем другой ногой, сбросил через себя сапоги.
Илья поспешно сорвал с себя бушлат и снова ринулся в погоню. Но усталость с каждой секундой все больше одолевала его. Ноги стали тяжелые, словно бетонные, во рту пересохло, одеревеневший язык казался горько-соленым комком. Между тем уже рассвело, и впереди, метрах в четырехстах, в лощине, отчетливо просматривались окопы противника.
«Почему же фрицы не стреляют?.. Одно из двух: либо принимают меня за своего (я ведь в трофейном маскировочном костюме), либо хотят заманить в плен», — подумал гвардеец-автоматчик и, почуяв второе дыхание, поднажал изо всех сил.