– Да, совершенное безумие!
– А забавней всего то, что пока он пожирал ее глазами, другая дама, итальянка, принцесса Мамиани, выказывала ясно, что пылает страстью к нему!
– Да это настоящая эпидемия! И графиня уверена?…
– Меня-то не обманут… Мне довольно было взглянуть раз на них троих, и я всё разгадала!.. А впрочем, какое мне дело до этого? Это просто неуч, не заметивший даже, что я существую….
– Вы! когда вы видели у ног своих короля и могли бы увидеть самого Юпитера, если б Олимп существовал еще!.. Накажите его презреньем, графиня.
– Именно так; но я хочу прежде узнать, такой ли у него немой ум, как слепы глаза!.. Ах! если б он вздумал только заметить наконец, что я стою его Дульцинеи, как бы я его наказала!
– Без пощады!.. И как вы были бы правы!
– Не правда ли?… Так ты думаешь, что я должна еще принять его?
– Разумеется! если это может доставить вам удовольствие, а для него послужить наказаньем.
– Эти обе радости я сумею повести рядом.
– Я боюсь только, чтоб в последнюю минуту ваше доброе сердце не сжалилось.
– Не бойся… Хоть бы он стал каяться и сходил с ума от любви у ног моих…
– Он будет у ног ваших, графиня!
– Я поступлю с ним, как он того стоит… я буду безжалостной.
– И я тоже не пожалею его, когда его оцарапают эти хорошенькие ногти, – сказала Брискетта, целуя пальчики графини. – И если б вы даже укусили его побольней, графиня, сколько других позавидовали бы такому счастью!
– Отчего же нет?… Возьми только на себя передать ему, что я жду его завтра при моем малом выходе.
Брискетта уходила; графиня спохватилась и сказала:
– А я забывала Морица Савойского, графа де-Суассона, нашего мужа! Бедный Мориц!
Брискетта едва не расхохоталась и поспешила выйти.
Между тем двор переехал из Фонтенбло в Париж, где король имел чаще возможность беседовать о своих честолюбивых планах с Ле-Телье и его сыном, графом де Лувуа, уже всемогущим в военном ведомстве.
Обер-гофмейстерина королевы, само собой разумеется, тоже переселилась в Лувр вместе с её величеством; также точно поехали в Париж и все придворные, молодые и старые. В Париже их ожидали те же самые интриги, нити которых были завязаны в Фонтенбло любовью, тщеславием и честолюбием…
Гуго, хорошо направленный Брискеттой, появился на другой же день при малом выходе Олимпии, а вечером его увидели опять на игре у королевы. Как некогда суровый Ипполит, он, казалось, смягчился к хитрой и гордой Аридии, которая разделяла, как уверяли, с маркизой де ла-Вальер внимание его величества короля и держала в страхе половину двора под своей властью; но Гуго действовал, как ловкий и искусный дипломат, которому поручены самые трудные переговоры: он поддавался соблазнам её ума и прелестям её обращения медленно, постепенно, мало-помалу, не как мягкий воск, таявший от первых лучей огня, но как твердый металл, нагревающийся сначала только на поверхности. Олимпия могла считать шаг за шагом свои успехи; ей нравилась эта забава и она тоже поддавалась невольно увлечению. Ей было ново – встретить сердце, которое не сдавалось по первому требованию. Это сопротивление приятно волновало ее: это была приправа, будившая её уснувшие чувства и притупленное любопытство.