— Поговорить.
Мне не нравится его настырность, я не зову его пройти на кухню или в столовую, даже не приглашаю в гостиную, так и держу у двери. Но этот парень, похоже, не собирается сдаваться:
— Вик, я давно хочу с тобой поговорить.
— О чём? — и я прячу свой взгляд, потому что, кажется, уже знаю, о чём пойдёт речь.
— Все последние недели с Каем творится что-то неладное. Прямо беда.
Мои плечи опускаются:
— Что с ним?
— Он много пьёт, Вик. Почти каждый день.
— Он взрослый человек, Лейф. Я не могу ему запретить.
— Запретить не можешь, но повлиять — да. Его что-то гнетёт, он будто в трауре ходит… я не знаю, как объяснить…
И не нужно ничего объяснять. И без объяснений ясно: это траур по нашему агонизирующему браку.
— Поговори с ним! — напирает Лейф. — Хотя бы поговори! Ты много для него значишь, твои слова, твоя хотя бы заинтересованность в нём многое могут исправить, Викки, ты ведь знаешь это. Уже столько лет вы вместе, через такое прошли, а теперь вот…
В его глазах упрёк и… знание. Он знает и ненавидит меня за боль, которую я причиняю его другу. И объяснять ему, что я делаю это в ответ, не только низко, но и бесполезно. Никогда ещё в истории человечества мужчина и женщина не стояли на одной ступени: «то, что позволено попу, не положено дьякону».
— Хорошо, — обрываю и не смотрю в глаза — никогда не выдерживала взгляда этого парня, такого же карего, как и мой собственный. — Иди, Лейф, — гоню его, — уже поздно.
Он послушно пятится к двери, и прежде, чем я захлопну её, успевает ещё раз попросить:
— Викки, поговори с ним! Пожалуйста, поговори!
Только он уходит, я направляюсь к бару, у которого только-только отметился мой супруг, вынимаю первую попавшуюся бутылку — ею оказывается виски. Дрожащими руками сражаюсь с плёнкой, отвинчиваю крышку и совершаю свой первый обжигающий глоток. За ним ещё один, и ещё — хочу попробовать способ мужа переживать то, что причиняет боль.
Но краски окружающих меня предметов не светлеют, как и мои мысли. Алкоголь не приносит облегчения, вопрос в том, действительно ли он помогает Каю?
Я приоткрываю дверь в комнату, которая служила мне спальней в течение последних шести лет, жду, пока глаза привыкнут к темноте, и нахожу мужа. Одетый в одни только джинсы, он лежит на животе на моей бывшей половине кровати, обняв подушку и отвернувшись в противоположную от меня сторону, к окну. В его позе и в ширине обнажённых плеч, столько лет служивших мне опорой, есть нечто настолько глубоко царапающее, что я закрываю дверь уже с совершенно другими мыслями, чувствами, желаниями.