Соловейко поёт по зеленом саду,
Люба моя, люба, я к тебе не приду.
Не ходи ко мне, не надо,
Не топчи ты зелень сада,
Ладушка, подружка,
Серая пичужка.
Остановил коня Илейка, заслушался. Давненько не слыхал песен — одни только птицы свистали ему: жаворонки в безоблачном небе и соловьи в гуще лесов. Песня вдруг оборвалась, послышались поцелуи, женский смех и опять песня, тихая, игривая:
Серая пичужка соловей.
Нет на свете ладушки милей:
Алые губы, соболина бровь.
Ненаглядная моя любовь…
Илейка смотрел, как плыли по речке легкие одуванчики, словно маленькие парусники, как шевелилась листва па вербах, и в душу его входили мир и тишина. Опять послышались звонкие поцелуи, но тут заржал конь и ему откликнулся Бур. Звякнули струны отброшенных гуслей, девушка взвизгнула, подхватилась и, закрыв лицо руками, побежала по лугу. Яркий подол летника бил ее по ногам. Из-за куста, перевитого хмелем, высунулась белокурая курчавая голова. Ясные голубые глаза его насмешливо смотрели на Илейку. Белая, будто точеная шея, мягкие губы, едва пробивающиеся усы — ясное, чуть ли не девичье лицо. Во всех чертах какая-то хитринка, плутоватость; он как бы видел себя со стороны и говорил взглядом: «Что — хорош небось? То-то!» Парень нехотя поднялся — широкоплечий, широкогрудый, только пальцы топкие, как у боярышни. Одет странно — в кожаные кочевнические штаны, заправленные в сафьяновые щегольские сапоги, но ужо изрядно поношенные, и в какую-то длинную хламиду, подпоясанную веревочкой. Трудно было даже определить, какого цвета была эта хламида, настолько она выгорела и загрязнилась. Пленка узнал в ней поповскую рясу, какую видел у священника в Муроме, и еще больше удивился. Парень хмыкнул:
— Чего уставился? Али людей не видал? Принесла тебя нелегкая!
Илейка смутился, но тот вдруг захохотал беспричинно, видно, что-то вспомнил:
— Дохлая, как курчонок, и ребра выпирают… Слазь с коня, что ли! Есть небось хочешь? У меня куропатки жареные.
Он нагнулся и поднял с земли сверток из лопуха.
— Видишь? Сам пёк па костре. А тут еще и другой есть. Ничего — жирные, пожирнее девки этой, — захохотал снова парень. — Ну, слазь!
В словах и во всем тоне его было столько простодушия, что Илейка тут же спешился. Они уселись поудобнее и стали есть. Илейка искоса посматривал на тяжелый меч русской работы, небрежно валявшийся рядом с парнем, на пощипывающую зелень крестьянскую пегую, будто с вшитыми клиньями, лошадку. Воткнутое в землю, здесь же торчало крепкое копье, Древко было выкрашено соком каких-то ягод. Парень болтал без умолку: