– Это не конец, – сказал тот. Его улыбка была искренней, как серная кислота.
Гжесь молчал. Поднял голову.
– Разве что вы перестанете пороть херню, ты и твой старик.
– Простите, но это угроза, а я – журналистка, – сказала я ему, даже не подумав, как смешно это могло прозвучать.
– Иди лучше за муженьком следи, не дрочит ли он где, – ответил Чокнутый и отошел, а оглянувшись на нас снова, сплюнул, скалясь, жевательной резинкой.
– Я никогда к ней даже не притронулся. В смысле, не ударил, – Гжесь все время контролирует себя, чтобы не гнать. – Но сегодня хотелось ей вхерачить. Встать и въебать промеж глаз.
Я смотрю на пол машины. Тот все еще покрыт ковром из пепла и бесконечного числа окурков.
– Естественно, я бы такого не сделал, – продолжает он. – Ну ясно, сука, что не сделал бы. Но, может, тогда бы она задумалась. Отреагировала бы. Сделала хотя бы что-то. Может, поплакала бы. Хоть что-то. Потому что, когда б я просто разбился, разъебался бы тут, говорю тебе, ей бы и дела не было. Она на того уже «отец» говорит. Или «папи», или как там они, нахер, говорят. Она поверила во все это, сука, как в Коран.
Мы едем назад. Въезжаем с другой стороны, не через боковые улочки у костела, но по главной дороге, где лес с обеих сторон начинает уступать предприятиям и покрытым кучами древесины площадкам.
– Это фабрика Берната, – говорит Гжесь, показывая на один из корпусов, белый, грязноватый параллелепипед, с жестяным козырьком над входом, с ровной черной надписью БЕРПОЛ на желтом фоне.
– Когда-то же между вами было все о'кей, да? Это, наверное, хуже всего: в такой ситуации вспоминать, что между двумя людьми когда-то могло быть что-то хорошее? – спрашиваю я.
Предприятия уступают место частным домам, которые расположены на все более равных расстояниях друг от друга.
– Было, и что с того? – отвечает он.
Мы останавливаемся перед опущенным железнодорожным шлагбаумом.
– А как вы познакомились?
– Я всегда ее знал, – отвечает Гжесь.
– Она тоже из Зыборка?
В суде она казалась человеком, забетонированным изнутри. Я думала, не попадет ли такая ненависть рикошетом в детей. Можно ли настолько не переваривать мужчину и одновременно любить его детей? Но, может, только бездетная женщина и задает себе такие глупые вопросы.
По колее едет длинный товарняк, ржавая змея одинаковых цистерн, с одинаковой эмблемой язычков пламени в круге.
– Да, неподалеку отсюда, – говорит Гжесь.
– И как вы познакомились?
– В Торуне. Кажется, я тогда снова пытался учиться. А может, уже и не учился, но все еще вкручивал отцу, что учусь. Знаешь эту историю. И нашу тоже знаешь, потому что все они одинаковы. Она была младше меня. Только что приехала учиться. Была в клубе, и я был в клубе. Мы проговорили, что мы оба из Зыборка, и пошло.