Мы продолжаем стоять в совершенно пустой больнице. Агата держит меня за руку так сильно, что от ладони вот-вот отольет вся кровь.
– Он умер? – спрашиваю я вот так с места, сквозь стиснутое горло.
– Нет, – отвечает Агата. – Не умер.
– Ну так пошли к нему, – говорю я.
– Мы не можем к нему пойти, – отвечает Миколай.
Миколай смотрит на Гжеся, а тот – на Миколая, и в этом взгляде похожих глаз есть попытка телепатии, возможно, вполне удачная, потому что Гжесь продолжает стоять, все еще не задавая никаких вопросов.
– Его тут нет, – отвечает Миколай.
Агата сползает по стене и садится на пол. Делает это потому, что у нее нет сил встать. Миколай берет ее за руку и с трудом поднимает. У Агаты дрожат руки. Из кармана куртки она вынимает маленькую бутылочку.
– Я знаю, что не должна этого делать, – говорит, извиняясь.
– Должна, и – нахуй все, – говорит Гжесь.
Агата пьет. Это молчание длится несколько секунд. Эти секунды похожи на тетиву.
– За что? – спрашивает наконец Гжесь.
– За убийство Берната, – говорит Миколай.
– Как?
– Пришли и забрали.
– Когда?
– Несколько минут назад. Не знаю, – Миколай качает головой в знак того, что и правда не знает.
– А Добочинская? – спрашивает Гжесь. Каждый вопрос он задает все тише.
– Добочинская поехала с ним, – говорит Агата.
– Куда?
– Кажется, в Ольштын. Надели наручники, приказали одеться. Добочинская орала так, словно это ее забирали. Говорила, что не отпустит его. Что он после операции и должен принимать лекарства, и что у него осложнения, – у Миколая тон автоматического секретаря. Он старается говорить по сути. У него красные глаза, у всех – красные, белки покрыты сеткой лопнувших сосудиков, словно бы они позаражали друг друга одной и той же болезнью.
– Так его Зыборк взял или Ольштын? – спрашивает Гжесь. Говорит по-другому. Спокойнее. Тише. Словно он превратился в Томаша, перенял его функцию.
– Вместе. Были такие, которых я никогда не видела, потому – наверняка и Ольштын. Эта сука Винницкий зачитал права. И наручники надел, – шепчет Агата.
– И как они ему это навесят? – спрашивает Гжесь.
– Точно так же, как у тебя забрали детей, – отвечаю я. – Просто найдут кого-то, кто скажет, что нужно, – я не хотела этого говорить, но сказала. Потому что должна была сказать. И точно так же не хотела спрашивать, что теперь. Но именно я должна спросить, что теперь. Полагаю, такова уж моя роль во всем этом. На узкой тропе, которая идет в одном направлении. – И что теперь?
– Ты говорила, что так будет, – отвечает Миколай. – Говорила. В машине. В тот вечер, когда мы были в Подзамчье. Только раньше.