Отец продолжал что-то делать с матерью в озере.
— Что делает здесь этот трижды проклятый ребенок? За ней что, никто не смотрит?
Он обернулся и посмотрел на меня, лежавшую на коленях у дяди, — я кричала, извивалась и вырывалась. Моя непокорность что-то в нем запустила — он подошел и вырвал меня из рук дяди Маркуса. Отнес меня к воде и опустил под воду. Стало черно и холодно; я пыталась закричать, но видела только пузырьки из своего рта. Руки отца крепко держали меня под водой. Потом, схватив меня за волосы, поднимали меня, так что я могла сделать вдох, — и снова опускали меня под воду.
В тот краткий миг, когда я поднялась над поверхностью, до меня донесся голос матери:
— Артур, ты утопишь ее!
Но в тот день этого не произошло.
Мать послали отвести меня домой. Мы шли через лес, мокрые и подавленные.
Всю дорогу до дома она молчала. И это было самое ужасное.
* * *
Капитан возник, как чертик из коробочки. Отец исчез, а капитан появился. Его звали Бруман, и он был добр ко мне и к Оскару: привозил нам подарки из дальних стран, водил нас на скалы и разрешал играть у моря, разговаривал с матерью тихо, чтобы мы не слышали. Однако я все видела и слышала. Как он прикоснулся к ее синякам и проговорил:
— Амелия, так дальше продолжаться не может.
— Капитан — наша тайна, — сказала мать мне и Оскару. — Он — просто сон, понимаете? Как свинья на чердаке, Сигрид. Если отец услышит о капитане Брумане, он ужасно рассердится.
А этого никто из нас не хотел.
Целый год нас кидало то вверх, то вниз: мы жили как в раю, когда капитан приходил на остров. И — как в аду, когда возвращался отец и срывал на нас свою злость.
А потом случился пожар и положил конец всему. О нем я расскажу в конце, потому что все неправильно поняли, что произошло: полиция, врачи, пожарные, газетчики. Я — единственная живая душа, знающая, что же произошло в ту ночь, и я поклялась рассказать об этом прежде, чем умру. И теперь приходится торопиться, потому что рак распространяется по моему организму, как капля чернил в воде.
Слуги потушили пожар и спасли усадьбу, но все пристройки сгорели. Дым пожарища еще долго висел над островом. Нас с Оскаром держали в комнатках для прислуги, не позволяя выходить. Эмма обнимала меня, укачивала, как младенца, говоря, что мать и отец уехали на небеса, что все будет хорошо. Оскар плакал, стоя в уголке.
— Ах, какая ужасная трагедия! — всхлипывала Эмма.
— Но мать не умерла, — упрямо повторяла я. — Я видела ее. Она вернется.
— Нет, моя бедная малышка, она не вернется.
— Вернется.
— Нет, золотце мое.
Тогда я зажала уши руками и закричала: