— Может, я наконец усвоил урок.
— Не думаю, — склонил голову Марконе, нахмурившись. — Такое случится разве что если вы перестанете существовать.
Ну ладно. Иногда даже плохие парни бывают более или менее правы. Я промолчал и закончил одеваться.
— Дрезден — сказал Марконе, — хотя мне понравилось работать с вашей королевой и я считаю ее деловые качества достойными восхищения, между нами никакого дружеского взаимопонимания нет. И не будет.
— О, это я понимаю.
Отлично, — сказал Марконе. — Тогда мне не нужно объяснять, насколько жестко я буду вынужден отреагировать на вас, если вы примете участие в какой-либо вашей... типичной проделке, нарушающей границы моей территории или попирающей мои права суверена, согласно Соглашению.
— Серьезно? — удивился я. — Вот прямо сейчас вы решили помериться размером причиндал?
— Я не собираюсь умирать сегодня вечером, Дрезден, — ответил Марконе. — Или потерять то, за что боролся. Я выживаю. Как, пожалуй, и вы. — Он вежливо кивнул мне и заговорил очень тихим, разумным тоном, который был тем более пугающим из-за непрекращающегося грохота гранита под поверхностью. — Я лишь хочу, чтобы вы знали, что я намерен продолжать то, что начал. После сегодняшнего вечера я все еще буду здесь — и, ей-богу, вы проявите ко мне уважение.
— Или что? — небрежно спросил я его.
Взгляд Марконе был отнюдь не небрежен.
— Я буду отстаивать свои права в соответствии с Соглашением Мэб. И она не защитит вас.
Я почувствовал, как внутренний холодок пробежался по мне с макушки до пяток. Марконе действительно может засудить меня до смерти. Если судить по пунктам Соглашения, то я не раз и не два вторгался на его территорию. Он просто никогда не предъявлял претензий перед лицом Белого Совета, который явно не собирался выражать уважение мелкому игроку. Навскидку, я не был уверен, какое наказание полагается за такое нарушение закона, но представление Мэб о справедливости не было современным. Более того, ее проклятое чувство справедливости доходило до абсолюта: нарушив ее законы, я заслуживаю кары в соответствии с ними. Мой статус Зимнего Рыцаря не имел бы для нее никакого значения, за исключением того, что она могла бы еще больше разозлиться, прежде чем казнить меня.
Проклятье, Томас. Зачем, черт возьми, ты втравливаешь меня в такую муть?
— Если уж у нас вечер откровений, — сказал я, — вам, вероятно, следует знать, что я все еще считаю вас уродом. Я по-прежнему считаю вас виноватым в том, что многие хорошие люди страдают. И однажды я вас порву.
Марконе мгновение пристально на меня смотрел. Он не боялся моих глаз. Когда-то он тоже послужил моим «зеркалом» и я вспомнил его холодную, не знающую страха сущность идеального хищника в человеческом обличьи. Затем он сделал нечто жуткое.