— Там ведь будут сниматься девушки? — сверкнула глазами княжна. — В привлекательных позах, с полуобнажением грудей, рук и ног? Нет, нет, мне такое кино не нужно!
— Основной героиней в этих фильмах будешь ты, Агата — ибо ты красива и ловка и трюки разные совершать сама сможешь, — истово заверил Макс. — Все режиссеры и киношные директора снимают в первую очередь своих жен. А как иначе? В противном случае жены сживут их со свету!
— Н-ну, если так… Но вдруг я буду часто беременна?
— Станем снимать твоих сестер: Иоганну, Элеонору… А в перерывах между беременностями опять тебя…
— Какой ты искуситель, Макс! Почти меня уговорил…
— Еще будем снимать кинохронику, — солидно пробасил Саша. — Природу, красивые замки, полеты на парапланах и аэропланах, гонки международные, ралли… Можно снять фильм про нашего нестареющего императора…
— Точно! — просиял Макс. — И твоя киностудия будет получать смачные государственные заказы, что гарантирует ее от банкротства.
— Мечтатели, — остудила их фантазии Агата. — Ребенка я еще не только не родила, но и не зачала…
Глава двадцать седьмая. Роза Люксембург и Константин Цеткин
На другой день Адольф, Иоганна и Катрин отбыли в Вену на поезде. Адольф еще пытался хорохориться, предчувствуя отцовскую выволочку дома, но переспорить Агату ему никогда не удавалось. Единственным весомым доводом мог стать отказ в финансах, но эти проклятые друзья вволю снабдили ее ими. Иоганне и Катрин очень хотелось, чтобы Макс тоже поехал с ними, но он показал на свои руки, намекая, что на них сейчас лежат заботы об Агате и Саше. Тем не менее уже через три дня он тоже ехал в поезде по направлению к Вене. Туда его вызвала по телеграфу Элизабет, сообщившая, что генеральная репетиция «Случайной любовницы» состоится через неделю. Макс подсуетился и сумел отправить товарными поездами почти все самобеглые транспорты: мотоцикл и гоночный болид — в Юнгбунцлау, а свой лимузин — в Вену. «Лаурин» Коловрата он оставил в Париже в распоряжении Агаты.
Ехал он, конечно, первым классом (через Старсбург-Штутгарт-Мюнхен-Зальцбург) и до германской границы блаженствовал в одиночестве. Перед Саарбрюккеном поезд остановился на пограничный досмотр, но пруссаки были молчаливы и корректны. В Страсбурге проводник привел в купе двух пассажиров: симпатичного молодого блондина (лет 22–23) и невысокую прихрамывающую женщину еврейского типа (далеко за 30), в которой сразу привлекало лицо: ястребиный нос и умные, проницательные глаза. Первоначально Городецкий решил, что это сын с матерью, однако вскоре переменил свое мнение: очень уж нежен был взгляд дамы, когда обращался на парня, и трепетны ее прикосновения к его рукам. «Да они любовники! — осознал он. — Интересное сочетание».