— А ежели сбежит?
— Куда, мой повелитель? Бежать ему невыгодно и некуда. Казанским ханством завладел царь Иван. Астрахань с Ногайской ордой — под угрозой. Бежать туда — все равно, что по своей воле кинуться в огонь… Пользуясь благоприятными для нас обстоятельствами, сейчас можно многие башкирские племена переманить, великий хан, под твое крыло. Байынта, коль достанет ума, займется попутно и этим, вернется к тебе с отрадными вестями…
Кучум сел, задумался. Потом резко вскочил с места, кликнул порученца.
— Пусть приведут Байынту!
И движением руки дал визирю знак удалиться.
«Поговорю с глазу на глаз, — решил Кучум. — Может, при разговоре откроется еще что-нибудь…»
Однако осуществить свое намерение хан не смог. Явился смотритель зиндана, упал ему в ноги.
— Пощади меня, мой хан, мой султан! Я не могу привести Байынту…
— Почему?
— Он… Он сбежал, мой хан, мой султан! Сбежал из зиндана…
Не скоро привык Шагали к положению главы племени, не всегда еще ясно представлял, что должен сделать, как поступить в том или ином случае. Пока был жив отец, приходилось подчиняться его воле. Управление племенем Шакман-турэ передал, а возможности действовать самостоятельно не давал. Каждый шаг сына упреждал: сделай так, не делай этак…
В последние дни жизни старик особенно надоедал наставлениями. Порой он, правда, давал и дельный совет, но чаще, забыв о только что сказанном, сам себе противоречил. То, например, поучал: «Не спорь с акхакалами, делай так, как они говорят». То: «Выслушивать акхакалов выслушивай, а поступай по-своему».
И Шагали перестал принимать отцовские наставления всерьез, в одно ухо они влетали, в другое вылетали. А после того, как Шакман признался в отравлении Асылгужи-тархана, черная тень злодеяния легла и на все прежние его советы и наставления. Шагали поначалу не понимал, что за чувство вызвало в нем это признание: злость, испуг, стыд? Похоронив отца, он даже почувствовал облегчение, будто вместе с его телом закопал в землю и страшную, опасную для племени тайну, которую никто более не должен знать. Шакман-турэ упокоился на веки вечные, оставив земные хлопоты живым, и, конечно, опасений, что он признается в преступлении еще кому-нибудь, уже не было. Но прошлое свое он с собой в могилу все-таки не унес. Минуло некоторое время, и Шагали опять ощутил тягость на душе. Отцовская тайна словно бы выбралась из могилы и неотвязной тенью следовала теперь за сыном.
Шагали попытался отделаться от нее, выполнив последнюю просьбу отца: принес жертву духу Асылгужи-тархана, досыта накормил соплеменников жертвенным мясом. Но зловещая тень обратно в могилу не убралась. Не давала она покоя Шагалию, возникая вдруг в самый неподходящий момент в самом неподходящем месте. Вернее сказать, это была не тень, а черное пятно, оставленное отцом в памяти сына. Память когтила сердце, когтила до тех пор, пока другая беда, отозвавшаяся пронзительной болью в том же сердце, не заслонила прошлое.