Да, идти к прокурору было боязно. Но ведь и подниматься в атаку, слыша, как позади обрушивается приведенная в движение руками и ногами земля, тоже было страшно. Сердце тогда словно бы останавливалось, в груди появлялся холодок, слишком большая каска соскальзывала на глаза, и я, не решаясь оторвать руку от карабина, то и дело закидывал голову, стараясь вернуть каску в нормальное положение. С противным свистом воздух рассекали пули, вывороченная взрывами земля вздыбливалась над полем, тяжело обрушивалась, осыпая влажноватыми комьями маячивших впереди однополчан, а я мысленно спрашивал себя — перенесет немецкий наводчик огонь или нет, то замедлял, то убыстрял бег, надеясь благополучно проскочить пристрелянный участок… Так бывало не раз и не два. Я хотел уцелеть, но не был уверен, что пуля или осколок помилуют меня. Каждая атака, каждый артналет, каждый день, проведенный в окопе, был — неизвестность. Я мог погибнуть, но остался живым — и не для того, чтобы стучать в грудь кулаком и беспрестанно напоминать, что я воевал и, следовательно, уже выполнил свой долг. С меня, фронтовика, был двойной спрос: в моем сознании продолжал жить Родионов и те, кто хотел, как и я, радоваться, смеяться, любить.
Я больше не мог прятать от Волкова глаза. С напускной грубостью сказал:
— Чего скалишься? Вернется Гермес и двинем к прокурору.
— Так-то лучше, — проворчал Волков и снял с плитки чайник.
Я с аппетитом умял огромный ломоть хлеба с колбасой, снова наполнил кружку, а Волков, позвякивая о стенки, все еще возил в стакане ложкой. Он сегодня определенно был какой-то не такой — без самоуверенности на лице, не сорил, как это бывало раньше, шуточками-прибауточками. Я решил, что на него так подействовало известие о Самарине, нарочито весело сказал:
— Обойдется!
— Ты о чем?
— О Самарине, разумеется.
Волков покрутил в стакане ложкой.
— Еще одна неприятность имеется.
— Какая?
Волков помолчал.
— Таська, конечно, мировая баба, но любовь была да сплыла. Заикнулся насчет аборта еще раз, а она — в рев. Приходится жениться, хотя и не хочется.
— Сам виноват! — жестко сказал я.
Волков вздохнул.
— Все мы, мужики, задним умом крепки.
Я осуждал Волкова, и в то же время сочувствовал ему. Мне и раньше казалось — к Таське он не испытывает глубокой привязанности, просто она понравилась ему чуть больше других женщин. Я подумал, что женитьба на Таське не принесет Волкову счастья, но вслух ничего не сказал — мой жизненный опыт в таких делах был равен нулю, я руководствовался не рассудком, а чувствами.
Вбежал Гермес — красный, вспотевший. Посмотрел на Волкова, возмущенно сказал: