— Нет! — перебила она. — Не нужно.
— Я не хочу, чтобы ты была унижена, я хочу обеспечить тебя, я хочу дать тебе…
— Не надо! — снова перебила она. — Я не хочу быть обеспеченной и не хочу никаких благ. И не хочу признания тюбиков, понимаешь, они для меня не судьи. Я не признаю внешней жизни, внешнего успеха. Пусть хоть кто-то когда-нибудь, я не спешу, заплачет над моими картинами, пусть начнёт жалеть людей, больше мне ничего не нужно. Ты… я придумала тебя, я вообразила… ты меня любишь больше жизни, чувствуешь, понимаешь, ты — это я.
Ошеломлённый, я забормотал:
— Я в самом деле люблю тебя больше жизни, я чувствую тебя, понимаю и хочу тебе… тебе создать условия…
— Не мне, себе, — отрезала она. — Гриша, ты верь мне, ты прислушайся к тому, что я говорю, мне не нужно то, что нужно тебе, а ты не сможешь жить так, как нужно мне. Прошу тебя, умоляю, давай разойдёмся, иначе я надорвусь, я не хочу терпеть! — Она плачет, горько, навзрыд.
Я выскочил из дома.
Всё-таки Тюбик разрушил мою жизнь!
Заберу с выставки свои картины. А если Тюбик не отдаст добровольно, верну им первоначальный вид!
Автобуса долго нет. Схватил такси и погонял водителя всю дорогу. Лифта ждать не стал: через три ступеньки взлетел на пятый этаж.
Тюбик оказался дома.
— Валя! — задохнувшись от радости, воскликнул я. — Валя! Ты ведь человек! Ты ведь ещё не совсем обюрократился! Валя! Верни мне мои картины!
— Ты с ума сошёл!
Он в махровом малиновом халате, монументальный, раскрасневшийся, с прилипшими ко лбу мокрыми волосами, и на его лице — искреннее изумление.
— У меня рушится жизнь, я молю тебя!
— У тебя начинается жизнь! То не жизнь была, эпизод, и чем скорее он закончится, тем лучше. Сегодня были представители ЦК, одобрили. Ты здорово поднял престиж нашего института. Ты не понимаешь, какого масштаба ты художник.
— Валя, больше живописи, больше себя я люблю её. Не делай меня несчастным.
Он усмехнулся.
— Я сделаю тебя счастливым. Кто мешает тебе любить её? Люби. Баба есть баба, и никакая не захочет остаться одна. Пошумит и смирится. Ещё как будет довольна!
Медленно, едва переставляя ноги, я побрёл домой.
Тоша сидит всё в той же позе, будто не прошло полутора часов моего отсутствия.
— Прости меня, — говорю я. — Я пытался убедить этого идиота, хотел забрать картины с выставки. Прости меня, больше я не буду идти у них на поводу, прости меня.
Я опустился на пол и положил голову ей на колени. Только бы она не оттолкнула.
Она сидит, как сидела, вроде не заметила, что я положил ей голову на колени.
— Не гони меня. Я не смогу жить без тебя… Больше жизни… Я тебе хочу…