— Мимозы в саду еще не распустились, — скрипит из-за двери противный старческий голос.
Поборов желание к чертовой матери снести дверь с петель и разобраться с этим делом по быстрому, говорю ответ на кодовое слово:
— А у тетушки Мо уже желтые.
Хорошо, что улица безлюдна и у моего позора нет свидетелей.
В замочной скважине трижды проворачивается ключ, потом слышны стук и лязг, обильно сопровождаемые пыхтением и сопением, и только потом дверь медленно приоткрывается.
Я, не задумываясь, пихаю ее, чтобы открыть достаточный проход. Хватит и того, что приходится согнуться чуть не вдвое, чтобы не протаранить лбом низкий дверной косяк.
Хозяин этого места стоит прямо передо мной, держа в руках тяжелую дверную щеколду.
Он едва ли мне до плеча, сухой, морщенный, обросший седыми космами и с такой же клочковатой седой бородой. Ему, наверное, лет сто, настолько глубокими выглядят все его морщины, за которыми толком не рассмотреть лица.
— Вы кто? — спрашивает кашляющим голосом, и я пинком захлопываю за собой дверь. От удара старикашка подпрыгивает, и щеколда с грохотом вываливается из его рук. — Я ждал леди…
— А пришел я, — перебиваю его. — Где доказательства? Я хочу видеть их немедленно.
А чтобы подстегнуть его быстрее шевелить мозгами, верчу между пальцами золотой дублон, новенький и блестящий, на который можно купить весь этот дом вместе с барахлом и хозяином в придачу.
— Да, господин, — старик с юношеской прытью бежит куда-то за горы из стопок старых книг и пачек газет. Роется там, и возвращается с какими-то бумажками в руках. — Вот, господин, стары Смитти никогда не врет.
Я выхватываю листы из его рук и, повертев дублоном пред сморщенным носом, позволяю монете исчезнуть из моих пальцев. Старый трюк.
Старик скрепит зубами, но терпеливо ждет.
В конуре ни черта не видно, так что приходится выудить шарик с Аэром и подсветить его над головой.
Это не просто листы, а вполне приличные фотоснимки. Недавнее изобретение, но уже очень полюбившееся всем местным газетенкам. Пройдет с десяток лет и каждого обладателя фотокамеры будут проклинать почище выродков бездны.
— Я снял все, как надо, — хвастается старик, явно набивая себе цену. — Видите, все видно, как перед божьими очами!
На десятке черно-белых снимков действительно Матильда — около автомата для воздушной кукурузы, неподалеку от карусели, идет по покрытой рытвинами алее, задерживается рядом с аттракционом глотателя шпаг. И всюду за ней, словно тень, следует мужчина — чуть выше среднего роста, одетый во все черное без опознавательных знаков. Его лица не видно, потому что фотограф явно и не задавался такой целью, вместо этого сняв Матильду со всех возможных ракурсов.