Пока я пытался отмахнуться от него, вторая псина схватила сумку за ремень и поволокла. Коробка выпала, и содержимое высыпалось на землю. Я испугался, что атлас и вырезки промокнут, и в панике принялся их подбирать. А потом увидел лежащий посреди дороги меч.
Дождь припустил еще пуще, но клинок и рукоять были объяты пламенем, которое ничто не могло загасить. Собаки принялись кружить вокруг него, на какое-то время забыв обо мне. Я поспешил было прочь, желая быстрее добраться до дома Абры, хотя очень не хотелось бросать на дороге коробку. Но псы вдруг принялись визжать и скулить. Они грызли собственную шкуру, словно пытаясь зубами вытащить оттуда горячие угли, и катались по дороге. Будто жар меча проник им внутрь. Псы завертелись волчком и внезапно замерли.
Меня накрыло одновременно облегчением и ужасом. Неужели они умерли? Я не собирался это выяснять. Однако, глядя на застывших в неподвижности псов, я наконец понял, как далеко завели меня поиски.
Я уставился на меч. Что же мне с ним делать? Нельзя бросать его посреди дороги.
Он уже не светился и не пылал огнем. Я осторожно коснулся клинка, но тот все еще не остыл. С помощью сумки я подцепил меч и забросил в коробку, даже через слой ткани чувствуя его жар. Промокшие насквозь атлас и вырезки тоже убрал на место, надеясь, что они не слишком испортились. Наконец я водрузил сверху крышку, убрал коробку в сумку и снова посмотрел на собак.
Было в них что-то величественное. Они казались очень старыми существами – древними и мифическими. Шерсть их отливала глубокой чернотой, будто ночное небо в новолуние. Я гадал: были ли они такими же злобными, когда только появились на свет, в характере ли это их породы или собак специально натаскали бросаться на врагов? Но, сдавалось мне, ответ я и так знал, просто не в силах был поверить, что кто-то мог родиться злым. Мне казалось, зло само по себе заводится в ранах, что оставляют боль, пренебрежение и манипуляции.
Прошло не так уж много времени, и я все же добрался до фермы Миллеров, хоть и успел промокнуть до нитки.
Дождь уже перестал. Дело шло к ночи, и небо потемнело. На вершины западных гор опустились облака. Солнце медленно садилось, и края их подсвечивались лучами заката – розовыми и фиолетово-синими.
По длинной подъездной дорожке я подошел к дому. На крыльце сидела Абра, усталая и грустная. Но когда она заметила меня, ее лицо просветлело. Абра вскочила и помчалась по сырой траве ко мне навстречу, чтобы заключить в объятия. С неба исходил какой-то странный свет, точно пропущенный через множество фильтров. Казалось, земли достигают чистые, беспримесные лучи, как в первый день сотворения мира.