Так или иначе, в конце концов, в числе главных подозреваемых остались Зоя и Обольянинов. Зою подозревали в том, что это она убила Гуся – не только ради денег, но и потому, что тот устроил скандал и поставил под угрозу все ее сомнительное предприятие. Граф же попал в подозреваемые, во-первых, из-за сожительства с Зоей и как вероятный ее подручный и, во-вторых, как нетрудовой элемент, которого, известно, хлебом не корми, дай только убить советского служащего на солидной должности.
Дело складывалось совсем нехорошо: обоим грозило долгое пребывание за решеткой или даже смертный приговор. Но в этот момент о случившемся узнал я и отправил дядю на переговоры с Загорским. Тот внимательно выслушал Покровского, потом сухо сказал:
– Просьба вашего племянника представляется мне излишней. Во-первых, это серьезная услуга. Если я ее окажу, Михаил Афанасьевич будет мне обязан, а мне не хочется отягощать его обязательствами.
Он умолк, смерил взглядом приунывшего Николая Михайловича и закончил:
– Ну, а кроме того, я уже и сам, без всяких просьб со стороны занялся делом Зои Денисовны.
Глава шестая,
Написанная загорским
«Нестор Васильевич Загорский сидел, вытянув ноги к жарко натопленной печке, и о чем-то думал…»
Тут ваш покорный слуга вынужден перебить увлекательное повествование Михаила Афанасьевича и заполнить некоторые лакуны. Как уже говорилось, в последующих событиях мы с Ганцзалином принимали самое непосредственное участие и кое о чем можем рассказать гораздо более достоверно. Надеюсь, впрочем, что мой рассказ не займет слишком уж много времени, и мы опять вернемся к интригующему повествованию бывшего врача, а ныне беллетриста Булгакова. Не знаю, как вам, но мне его стиль очень нравится, и я чувствую некоторое неудобство, вставляя свои скромные заметки в его блистательный дневник. Конечно, я не буду стараться подладиться под его манеру – да это и невозможно, тут помимо желания, нужен еще и особенный талант, которым, как мне кажется, обладает он в полной мере и которым ни в какой мере не обладаю я. Впрочем, возможно, в какой-то степени я изменю своей привычной манере – нельзя читать Булгакова и не попасть под его обаяние.
Но, впрочем, покончим с лирическими отступлениями. За мной, любезный читатель! Кто сказал тебе, что на свете не осталось справедливости и невинно обвиненный человек не сможет оправдаться? Нет-нет, он сможет – во всяком случае, пока жив я и мой верный друг Ганцзалин.
Итак, Нестор Васильевич Загорский – то есть я – сидел, вытянув ноги к жарко натопленной печке, и о чем-то думал. О чем же именно думал я, сидя в тепле и уюте?