— Назад! В котлован!
Я выхватил банник, и он… переломился в моих руках, а из-под ног брызнули искры. Я в ужасе отбросил обломок и скатился в котлован.
Майор подхватил меня на руки.
— Ранен, товарищ курсант?
Он спросил по-человечески сердечно и ласково, а я ничего не мог ответить — проглотил соленый комок. Как маленькому, мне захотелось прижаться к груди этого сильного и смелого человека.
— Цел? Долго будешь жить! По тебе фашист бил… Видишь, банник, сукин сын, пересек очередью. — Майор тряхнул меня за плечи, приветливо усмехнулся и, оглядев небо, сказал: — Ну, кажется, отвалили. Долго они висели над нами.
Когда небо, безоблачное северное небо, стало чистым и тихим, майор построил батарею. Понурые, с позеленевшими лицами, стояли курсанты… Майор спокойно прошел вдоль строя, у одного поправил ремень, у другого смахнул с груди песок; добрая улыбка таилась в морщинках возле глаз.
— Ну как, получили боевое крещенье? Страшно?
Строй молчал.
— Страшно, безусловно, — ответил он за всех. — Первый бой — самый страшный, я помню. Но зарываться в землю носами нам, зенитчикам, недозволено…
Лейтенант Купанов, стоящий рядом с командиром дивизиона, покраснев, как девушка, вытянулся:
— Виноват, товарищ майор.
Наш комбат — типичный военный, примерный офицер: подтянутый, безупречный в ношении формы, лаконичный в словах, в меру суровый и мягкий, всегда справедливый. Невысокого роста, щуплый, он, однако, быстрей всех заряжал пушку, точнее всех работал на дальномере и приборе, лучше всех стрелял из винтовки и пистолета. Он учил нас чистить картошку быстро и экономно, чтоб не срезать много кожуры. Наматывал обмотки и выбегал по тревоге втрое быстрее, чем самый ловкий и проворный из нас — москвич и спортсмен Роман Войтов. Мы любили лейтенанта и между собой называли его «Наполеоном». Особенно мы, вольнолюбцы, уважали его за то, что он никогда не терялся ни перед начальством, ни перед инспекционной поверкой, — производи ее хоть сам маршал. Всегда Купанов вел себя спокойно и уверенно.
И вдруг, может впервые, этот человек растерялся, покраснел, даже как-то по-ребячьи зашмыгал носом. Я понял, что ему стыдно за свою слабость — за команду «в укрытие», за батарею и нашу позорную стрельбу. И я пожалел его, потому что и мне самому было стыдно и горько. Хорошо, что майор — умный человек.
— Пока я никого не обвиняю, — сказал он. — Но имейте в виду. Зарубите, как говорят, на носу. Любой род наземных войск имеет право, даже обязан, укрываться от авиации. Мы же, зенитчики, этого права не имеем. Мы можем укрыться от огневого налета артиллерии, но от самолетов — никогда! Хорошенькое дело, если бы мы, вместо того чтобы прикрывать аэродром, станцию, свои войска, залезли в щели! Чего бы мы стоили?! Это все равно что пехота спряталась бы от штыковой атаки противника. Я понимаю, надо иметь сильные нервы, чтобы выдержать, когда на тебя пикируют самолеты! Но мы обязаны выдержать! Если бы все орудия вели огонь хотя бы так, как четвертое, они не решились бы так нахально лезть на батарею.