— Гладь, гладь, он тебя погладит! — Фрося никак не могла успокоиться. — «Хату спалю!» Изба ему помешала. А дети куда? Об детях ты подумал? Уйди с глаз моих, рожа зеленая!
Выгнав с подворья мужа вместе со свидетелями, Фрося села на крыльцо, задумалась. Как же ей жить-то дальше? Тот говорит: «Люблю», этот: «Хату спалю». А Юлюшка, Гаврош, Оксанка? Неужто принять материнскую судьбу, ради детей напрочь отказаться от себя? Отец ведь хоть хворый был — жалко, а этот? Добровольную хворь на себя напускает. Эта хворь пострашнее. Не только глаза мутит, но и разум. Эх, Васька, Васька…
Но если б Фрося хоть на минутку могла предположить, что он и в самом деле исполнит свою угрозу…
Только что она приняла у Глафиры смену, накормила телят, напоила, прибежал, запыхавшись, Гаврош.
— Мамк, папка избу поджег!
— А Юлька, Оксанка?
— Пожар тушат.
Фросе бы бежать, спасать, что осталось, а она села наземь и сидит — ноги подкосились.
— Мамк, ты чего? Бежим скорей! — кричал Гаврош и тянул ее за руку.
— Погоди, сынок, сердце захолонуло.
Все же Гаврош поднял ее, и они затрусили в сторону Лупановки, но было уже поздно. Одни черные головешки лежали, разбросанные по подворью, и среди них, как парус в море, плыла печка. Она обгорела, закоптилась, но устояла под огнем и теперь тянула к небу длинную свою трубу, будто взывая о помощи.
— Бедная ты, моя, — заплакала Фрося, — все против тебя. Что ты им сделала? Что дм надо?
Юлюшка и Оксанка подошли к матери, прижались с обеих сторон, тоже заплакали, и лишь Гаврош крепился.
— Ну, развели нюни. Дядя Ваня, дед Степочка, успокойте вы их!
Только сейчас Фрося увидела Заграя. Он стоял под обгоревшей с одного боку яблоней и смущенно улыбался, потому что и сам был обгоревший: черными лохмотьями висела на его плечах рубаха, а по лицу, от виска и др подбородка, тянулся багрово-красный шрам. Рядом с ним суетился и дед Степочка.
— Ты уж прости нас, Фросюшка. Не уберегли мы твою избу. Прибежали, когда она уже со всех сторон занялась. Огонь, ведь он как разбойник. Так разбушевался — подойти страшно. Добро хоть скотину успели выгнать да барахлишко выволочь. А по избе не Горюй. Сгорела и сгорела, видно, судьба. Забирай деток, да пойдем ко мне.
— Никуда мы не пойдем! — заявила вдруг Фрося.
— Как не пойдете? А где же жить будешь?
— Здесь и будем! Пусть придет полюбуется, как своих же родненьких по миру пустил!
— Мам, — сказала Юля, — гляди, банька-то наша уцелела.
— Ура! Будем жить в баньке! — подхватил и Гаврош, а Оксанка, ни слова не говоря, стала карабкаться на печь. Вскарабкалась и уселась возле трубы, свесив ноги в красных резиновых сапожках. Вскоре к ней присоединился и Гаврош, осмотрелся, заявил: