Из соседнего дома тоже слышалась песня Робби Уильямса. Ритмичная, радостная, торжествующая.
Хани прижалась ко мне. Она не дрожала, не плакала.
– Прости, что испортила тебе вечер.
– Ничего ты не испортила.
Я крепче обнял ее за плечи и почувствовал в груди легкую теплую волну. Как после рюмки водки. Я не знал, как назвать эту теплую волну. Печалью? Жалостью? Любовью? Я не имел понятия, как долго продлится это чувство, но боялся, что оно разрушится, стоит мне увидеться с Яарой. Даже если вокруг нас будут люди и все они будут обсуждать нос Иланы. Даже если за весь вечер я не перекинусь с ней ни словом.
Все то время, что я встречался с Хани, меня не оставляли мысли о Яаре. Напротив, они одолевали меня с удвоенной силой. Я думал о Яаре, когда в «Колизее» целовал Хани. Я думал о Яаре, когда занимался сексом с Хани. Я думал о Яаре, когда был с Хани в мотеле в Эйн-Кереме. Я помнил, что собирался свозить туда Яару, но не успел. Я думал о том, какие чувства испытывал бы сейчас, если бы напротив меня сидела она и смотрела на меня своими зелеными глазами. Если бы она сняла очки.
Я стыдился этих мыслей. Стыдился того, что время от времени достаю из шкафа одинокий носок, который забыла у меня Яара, – красный носок с желтой каемкой. В этом носке не было ничего особенного, кроме того, что он принадлежал ей, но этого хватало, чтобы тоска сжала мне сердце при одном прикосновении к тонкой, женственной ткани, которую я комкал пальцами (вполне невинное извращение: признаюсь в нем, не прячась за кавычками. Еще была видеозапись свадьбы, и я изучил каждый кадр, на котором Яара появляется одна. Еще были стулья, на которых она сидела, когда мы собирались вместе; стоило ей встать, я спешил занять ее место, чтобы ощутить оставшийся на обивке отпечаток ее ягодиц. Много чего еще было).
* * *
– Извини, чувак, похоже, на этот раз придется обойтись без меня, – сказал я Амихаю.
– Ладно, – пробурчал он, не скрывая разочарования.
– И передай своей жене, что я желаю ей удачи.
– Чепуха! Это просто косметическая операция. В девять утра она там, а в пять вечера уже будет дома.
Мы вчетвером зарылись в песок, только головы торчали. Кучерявая нечесаная голова Офира. Крупная, коротко стриженная голова Черчилля. Круглая голова Амихая. И моя – самая маленькая и хилая. Мы три часа жарились под палящим июльским солнцем на южном пляже, чтобы выкопать могилы, после чего женщина-оператор еще полтора часа засыпала нас песком, создавая впечатление, что мы в ловушке. Я уже не помню, рекламу какого именно продукта снимал Офир в качестве домашнего задания на курсах копирайтинга. Страхования жизни? Капель для носа? Как бы то ни было, мы вчетвером изображали чуваков, которых ждет неминуемая смерть (при монтаже Офиру удалось вставить в ролик кадры с кружащими стервятниками из какого-то вестерна), и каждый из нас произносил коротенький текст, пару реплик, – мы сожалели о том, что не успели сделать при жизни. Свои реплики я забыл. Зато помню, что Амихай должен был сказать: «Единственная женщина. С двадцати двух лет спать с одной-единственной женщиной. Какое упущение, какое упущение!» – но ему не хватало внутренней убежденности, которой требовал от него Офир, поэтому приходилось делать дубль за дублем, а у меня чесался нос, чесался безумно, а почесать его было нечем, потому что руки закопаны в песок, и девчонка с камерой, однокурсница Офира, снова и снова заливала нам в открытые рты минералку, спасая нас от обезвоживания. Потом я почувствовал неприятный холодок, который поднимался от ступней к бедрам и пояснице, и подумал: может, это холод смерти, который ощущаешь, умирая, и что, если я умру прямо сейчас, посреди съемки? Но тут же с мрачной досадой подумал, что мне в общем-то все равно, – не в том смысле, что я хочу умереть, а в том, что, раз уж у меня нет в жизни никакой конкретной цели, точнее говоря, раз уж я живу бесцельно, то мне в принципе все равно.